Русская народная скульптура из дерева

Стремление скульпторов передать то, что они видят и знают в многофигурных произведениях, широко и всесторонне освещающих советские темы, нашло применение в новых произведениях.

Ф.С. Балаев подробно раскрывает картину выборов в СССР. Им продумано действие каждого персонажа; среди голосующих можно видеть советских людей разных профессий, разных возрастов, и мужчин и женщин. Мастер хочет показать и торжественную обстановку, в которой происходят выборы — кругом цветы, цветами убран и стоящий в центре композиции бюст В. И. Ленина. Так внимательно и любовно передает народный мастер большое общественное событие в жизни советского народа.

Если работа «Выборы в Верховный Совет» была результатом непосредственного участия в общественной жизни, ее наблюдения, то «Челюскинцы на льдине», наоборот, явились воспроизведением жизни, известной мастеру лишь по книгам и газетным материалам. Только его глубокий интерес и чрезвычайно внимательное отношение к этим материалам помогли разрешить эту сложнейшую тему, широко показать жизнь, организованную челюскинцами среди льдов. Мы видим челюскинцев за работой, за учебой, за приготовлением пищи, отдыхающими и т. д. Сложная, многофигурная скульптура дает весьма полное представление о том, как шла жизнь в ледовом лагере. Много работал Балаев и над пейзажем; пластины, на которых размещались скульптуры, сначала были совершенно гладкими и не связывались с отдельно нарезанными торосами и глыбами льда. Нужно было найти формы обработки этих дощечек, чтобы получить единый ландшафт. Иллюстрации и различные описания лагеря плохо помогали мастеру. Балаев решил понаблюдать снежные заструги и волнистые складки снега на своих богородских холмах и в деревне. Результатом этих наблюдений были интересно проработанные льдины подставочки, так хорошо связанные с фигурами и торосами, что получалось представление о ледовом поле.

Каждая сценка была композиционно проработана мастером: фигуры объединялись действием и хорошо раскрывали ту или иную сторону жизни лагеря. В то же время ни одна фигура не прикреплялась к постаменту наглухо, и эта возможность переставлять скульптуры и, сохранна общее расположение лагеря, несколько разнообразить действие делала всю группу еще более живой и правдивой.

Работа над такими многофигурными сценами, как «Выборы в Советы» или «Челюскинцы» показала, что, несмотря на отсутствие пьедестала, который связывал бы воедино всю группу, мастер ни па одну минуту не терял из виду продуманную им композицию. Мало того, он, оказывается, предусмотрел и варианты основной композиции, получающиеся от перестановки фигур. Каждая фигура имеет свое движение и находится во взаимодействии с другими персонажами, вследствие этого при перестановке фигур возникает новая сценка, прекрасно слаженная композиционно.

Позднее мастера откликнулись и на другое подобное событие — дрейф Папанина и его товарищей. Композиция «Папанинцы», построенная по тому же принципу, что и «Челюскинцы»), была выполнена педагогом Богородской профтехшколы Сергеем Сергеевичем Хрустачевым.

С. С. Хрустачев был тонким и чутким резчиком, прекрасно владеющим и рисунком и резьбой. Он был наделен большим художественным вкусом, незаурядными способностями. Исполненная им группа — несомненно, яркое и самобытное произведение. Фигуры папанинцев не только анатомически правильны, но имеют и портретное сходство. Однако традиции богородской скульптуры в этой группе выражены слабее, и это — ее минус.

Героика нашей жизни получила свое отражение и в целом ряде работ на темы Советской Армии, особенно интересовавшие молодежь. Над образами пограничников работали Морозовы, В. В. Белов, Г. М. Шишкин и другие. Особенно интересны «Пограничники на верблюдах» Г. М. Шишкина, который дал прекрасные скульптуры, новые по содержанию и по формам. Эти небольшие фигурки, не связанные общим постаментом, без подставочек, были не менее выразительны, чем большие фигуры, которыми вначале увлекалась молодежь.

Другой интересной работой Г. М. Шишкина была группа «Танкисты». В образах трех товарищей-танкистов. связанных боевой дружбой, мастер сумел показать типические черты советских воинов, храбрых, смелых и решительных.

Обе эти группы с их четкими реалистическими образами были в то время большим достижением Г. М. Шишкина, который имел склонность к несколько импрессионистическим образам. Ему нравилось резать скульптуры каких-то необыкновенных зверей, в неожиданных ракурсах, в резком движении: подобные фигуры, правда, производили довольно сильное впечатление, но были далеки от реализма. Это пристрастие к «необыкновенному» перестало довлеть над мастером, когда его захватила серьезная, углубленная работа над образами нашей современности.

Много и творчески, с большим подъемом работал над темами Красной Армии Владимир Васильевич Белов. Кроме «Пограничников», им были выполнены «Парашютисты» и другие произведения. Но лучшей его работой является прекрасная композиция «Парад Красной Армии на Красной площади». Мастер разработал реалистические образы красных конников. На красивых тонконогих конях они проходят вдоль Кремлевской стены.

Яркие, динамичные образы красной конницы создали и другие резчики: М. А. Пронин, не оставлявший работы над образом Чапаева, разработал группу «Чапаевцы», правда, несколько схематичную по резьбе фигур. Группу «Буденновцы» создал Василий Степанович Зинин. В отличие от старого мастера Пронина, Зинин, тогда еще молодой резчик, стремился к детальной разработке образа. Он много работал над лицами и фигурами конников, стремительно летящих на прекрасных конях. Трудность работы заключалась еще в том, что В. С. Зинин резал фигурки не из мягкой привычной липы, а из твердого вяза, очень красивого по своей текстуре. Крупной работой Зинина была в это же время скульптура «Тачанка», тоже выполненная в вязе. Зинин систематически работает над новыми темами и образами, и многие его произведения послужили образцами для работы резчиков богородского промысла.

Ряд скульптур создали мастера и на темы колхозной жизни: «Колхозный двор», «Животноводческая ферма», «Колхозный огород», «Лесозаготовки», «Колхозная детская площадка» и другие (М. Улитин, А. Пеулин, И. К. Рыжов-Плешков, И. Е. Волчков и другие). Наиболее интересной среди них была работа Ивана Егоровича Волчкова «Лесозаготовки».

Волчков вырезал множество отдельных деревьев на подставочках, выполнив их в традициях Богородского. Их можно было группировать как угодно. Среди этого «леса» работают заготовщики. Каждую фигурку Волчков продумал, хорошо проработал ее движение: одни валят деревья, другие очищают их от веток, третьи распиливают сваленный лес и складывают бревна в штабеля. Волчков создал своеобразные и интересные образы. Его колхозники-лесорубы — крепкие, веселые, любящие работу люди. У них различные инструменты, нужные для работы в лесу: кто с топором, кто с пилой, кто со скобелем. Парни и девушки одеты в стеганки и сапоги. Мастер нашел прием резьбы стеганых курточек, «прострочив» их швы ножом; украсив платки девушек и оживив простой рабочий костюм, он придал своеобразную декоративность фигурам.

По своему сюжету эта работа очень напоминает характерные для старого Богородского сценки — «Пилка дров», «Плотники» и т. п. Но Волчков нашел новую форму для современного сюжета и на основе старых традиций создал созвучное нашему времени содержательное произведение.

В процессе экспериментальной работы перед мастерами возник целый ряд вопросов, решение которых помогало развитию стиля новых, современных произведений.

Интересное развитие, как мы видели, получили вопросы композиции в таких сложных многофигурных группах, как «Челюскинцы», «Парад конницы» и других. Реалистический образ современного человека оказался вполне доступным мастерам, которые создали ценные, подлинно художественные произведения.

Наблюдения живой природы помогли мастерам добиться динамического решения образа; преодолеть ошибки в пропорциях человеческого тела; овладеть более тщательной моделировкой фигур и лиц.

В некоторых произведениях мы встречаем деревья, выполненные по-новому, реалистически. Не везде, не во всякой теме — как правильно говорили мастера — можно дать условно-декоративные старые деревца с листочками на пружинках.

Очень важным оказалось найти новое и интересное решение постаментов для скульптур. Иногда бывало так, что летящая нарядная «Тройка» (первый вариант «Генерала Топтыгина») ставилась мастером на гладкую, скучную доску. Такой постамент, конечно, не имел никакой связи с группой и нарушал композицию. Художественная обработка доски-постамента «травкой», как это часто делали старые мастера, связывала группу и постамент в единое целое. Скульптурное произведение от этого только выигрывало. Декоративная обработка льдинок и «Челюскинцах» показала, что можно найти разные приемы декатировки в произведениях на любые темы.

Рейнсон-Правдин А.Н. Русская народная скульптура из дерева/А.Н.Рейсон-Правдин, М.,1958 с. – 105

 

Восстановление художественных промыслов после Великой Октябрьской революции.

Советская власть создала самые благоприятные условия для широкого развития художественных промыслов и творческого роста мастеров народного искусства. Объединившись в артели  игрушечники получили материальную базу для своей работы. Профтехшкола и «Дом кустаря», открытый в 1922 году, вели профессиональную подготовку мастеров-художников и большую культурно-просветительную работу среди кустарей.

В 1931 году в г. Загорск (бывший Сергиев) был переведен из Москвы Музей игрушки, где собраны образцы не только русской народной игрушки, но и игрушек народов других стран мира. Несколько позднее были созданы техникум и Научно-экспериментальный институт игрушки, разрабатывающий образцы для производств, возникающих в различных местностях Советского Союза. Так постепенно Загорск становился крупнейшим центром советского игрушечного производства.

Из резчиков объемной игрушки, остававшихся в Сергиеве после революции, выделялись Николай Иванович Рыжов и Иван Кузьмич Рыжов-Плешков — внуки старого мастера А. А. Рыжова.

И. К. Рыжову-Плешкову хорошо удавались звери и птицы, несколько хуже — человеческие фигуры. Этот мастер постоянно стремился к новым сюжетам, желая отразить новую жизнь. Работая на дому по заказам детских учреждений, музеев, выставок, он всегда придумывал и самостоятельно разрабатывал произведения на новые советские темы — «Красноармейцы», «Колхозники», «Детский сад», резал небольшие скульптуры на темы сказок и басен.

Н. И. Рыжов с 1917 года работал в Сергиевской артели резчиков, но уже в 1921 году перешел на педагогическую работу в профтехшколу. Это отличный мастер, унаследовавший от деда и отца (И. А. Рыжова) незаурядный талант и знание традиций сергиевской объемной резьбы. Так же как и отец его, Н. И. Рыжов — превосходный «зверист»: медведи, слоны, бегемоты, обезьяны, белки, зайцы, глухари, орлы и прочие представители мира животных, вырезанные им, необычайно скульптуры, анатомически правильны и выразительны. Рыжов хорошо умеет подметить характер животного, дать его в движении и в привычной обстановке. Очень часто он размещает целые группы животных на письменных приборах (например, «Семья медведей»). Приемы передачи шкурки животного и перьев птиц у Н. И. Рыжова традиционные. Гладкая поверхность всегда тщательно зачищается шкуркой. Иногда изделие подцвечивается темной морилкой.

В то время как Сергиев посад (а после — г. Загорск) шел по пути развития различных игрушечных производств, Богородское после революции развивалось как крупнейший очаг народной скульптуры из дерева.

В 1922 году в Богородском была восстановлена профтехшкола, где шло профессионально-художественное и общеобразовательное обучение, с тем чтобы систематически пополнялись кадры резчиков.

Резчики Богородского, так же, как и сергиевские мастера, много работали на экспорт. Резали традиционные «Тройки», игрушки с примитивным движением, небольшие фигурки, из которых часть носила следы эклектики, свойственной изделиям, созданным в период Земства, и чуждой художественным традициям промысла (например, так называемые «народности» — типы населения различных губерний России, выполнявшиеся по рисункам художников, и другие).

Однако старое содержание и формы перестали удовлетворять. Творческие устремления мастеров искали выхода. Пережитое во время гражданской войны, многогранная жизнь нашей строящейся страны — все это требовало своего отражения в творческих скульптурных произведениях. Даже небольшие и незначительные по содержанию детские игрушки требовали изменений.

Постепенно старые «солдатики» на разводах сменяются «красными конниками»; появляются очень слабые и еще неуверенные по своим формам фигурки красноармейцев, колхозников. Но все это еще далеко от подлинного отражения действительности.

Молодые резчики, недостаточно четко понимая стоящие перед промыслом художественные задачи, пытались обратиться к крупной скульптуре.

Им казалось, что традиции промысла их связывают, что «маленькие размеры» статуэток не позволяют выразить творческий замысел, что в полуметровой скульптуре это можно лучше сделать.

Такая недооценка миниатюрной резьбы привела к появлению скульптур («Пулеметчик», «Пограничник» размером 50—70 см. высотой), выполненных не в стиле богородского искусства; они грешили анатомическими ошибками и являлись плохими работами натуралистического характера. Так, например, если у резчика не хватало изобразительных средств для показа в дереве пулеметной ленты, он, не задумываясь, делал ее из жестянки. Иногда мастеру хотелось сделать «понатуральней», и тогда к пулемету приделывалась железная ручка, при вращении которой жестянка производила невообразимый скрежет.

Но среди учащихся профтехшколы было много талантливой молодежи. Творчески восприняв традиции Богородского, эти молодые резчики сумели выработать собственный индивидуальный стиль. Некоторые из мастеров (на пример, скульптор-анималист II. А. Баландин) впоследствии отошли от промысла, другие (И. К. Стулов, Н. И. Максимов), наоборот, выдвинулись в первые ряды советских художников богородской резьбы.

Чтобы повысить качество резной скульптуры, Научно-исследовательский институт художественной промышленности в 1932 году привлек к созданию образцов для богородских резчиков Ивана Константиновича Стулова, уже в то время выделявшегося своими способностями.

Характерной чертой И. К. Стулова является его систематическая, напряженная работа над живой натурой. Прежде чем приступить к резьбе, он делает много зарисовок, ищет нужные ему формы путем предварительной лепки фигуры из глины. Он прекрасно чувствует материал, умеет использовать с большим вкусом текстуру древесины.

И. К. Стулову присуща мастерская лепка объема свободными, плавными и мягкими линиями. Плоские, довольно широкие срезы смягчаются и разнообразятся дополнительными порезками, моделирующими форму, а также тонкой и умелой декоративной обработкой. Формы пропорциональны и необычайно пластичны, силуэт легкий и четкий. У Стулова нет лишних порезок, лишних линий, каждое движение ножа хорошо продумано мастером. Идя в своей работе от лучших традиций сергиевской и богородской скульптуры начала и середины XIX века, И. К. Стулов постепенно выработал свою художественную манеру.

У него широкий круг интересов, работы его разнообразны по содержанию. Среди ранних работ имеются и статуэтки, и игрушки для детей младшего возраста (например, разводы «Колхозная бригада», «Красноармейцы», 1932 год).

«Колхозная бригада» — очень продуманный образец, направлявший работу резчиков по пути отображения советской действительности. Стулов в этой работе не только опирался на старые художественные традиции, но и дал ряд серьезных упражнений, ведущих к повышению мастерства. В самом деле, резчик, воспроизводивший эту вещь, должен был хорошо осознать новый образ, отличающийся своим содержанием от старых традиционных «Хозяйств», поработать над движением каждой фигурки, возобновляя в памяти приемы скупой, но энергичной порезки, умело применить своеобразную условную трактовку пейзажа, своей декоративной условностью прекрасно подчеркивающего реалистичность персонажей авансцены.

Расширяя свой тематический круг, И. К. Стулов работает над образами различных национальностей СССР; показывает советских людей в их жизни, труде и борьбе против чужеземных захватчиков; работает над сюжетами басен и сказок.

Среди работ, выполненных им в 1935—1937 годах, большое внимание привлекают небольшие скульптуры: «Чабан с ягненком», «Соколиная охота». «Охотник с тетеревом», «Медведь и дуги» (по басне И. А. Крылова).

В скульптуре «Чабан с ягненком» (1935 год) отразились новые поиски резчика. Стулов проявил необыкновенное внимание к натуре: больших усилий стоила ему лепка лица с его национальными особенностями. Традиционные приемы декоративного оформления скульптуры Стулов умело применяет в любой современной теме. Недостатком этой скульптуры является ее чрезмерная «заглаженность» — отсутствие характеризующих натуру дополнительных моделирующих и декоративных порезок и несколько вычурное движение.

В последующих работах Стулов сумел избежать многих ошибок. Например, его «Охотник с тетеревом» (1936 год) вырезан ясными и простыми линиями, хорошо передано его настороженное движение; старые традиции звучат здесь совсем по-новому. Своеобразные приемы сумел найти художник в работе над басней «Медведь и дуги» (1936—1937 годы). Содержание басни раскрыто им с большим юмором; хорошо обыграны дуги; использовав соответствующий материал и показав на нем результаты опытов медведя, художник-скульптор дал исключительную, но своей остроте иллюстрацию к басне Крылова.

Одной из лучших работ II. К. Стулова является «Соколиная охота» с четким, изящным силуэтом, мягкими, переданными в сдержанном движении формами, норной, хорошо разработанной характеристикой.

Все эти произведения говорят о напряженной творческой мысли и поисках разнообразных изобразительных средств. К сожалению, с 1937 пода П. К. Стулов переключился на разработку образцов для керамики и камня.

Поиски нового содержания и художественных форм в эти же годы на метила и профтехшкола. Учащиеся создали скульптуру «Чапаевская тачанка», «Конница» на разводе и пр. Используя в «Тачанке» традиции резьбы старой богородской «Тройки», молодежь внесла и много нового; особенно важной была работа над образом самого Чапаева и его товарищей: в отличие от схематически нарезанных фигур старой «Тройки», изображение легендарного героя было тщательно проработано. Образ характеризовался живыми, реалистическими чертами.

«Конница» не совсем удалась: фигуры всадников и кони были трактованы слишком обще и плохо моделированы. Этим недостатком страдали также и «Лыжники» на разводе.

Новая советская тематика привлекала и старых мастеров. К «Чапаевской тачанке» обратился М. А. Пронин. Созданная им группа очень динамична, хорошо передает героику гражданской войны. Над образом Чапаева Михаил Алексеевич Пронин неустанно работал вплоть до своей смерти (в 1943 году). Многофигурную композицию «Заседание в колхозе» создал Ф. Д. Ерошкин; колхозной тематикой занимался А. Я. Чушкин, впоследствии перешедший работать в Институт игрушки.

Это, однако, были единичные работы на темы советской действительности, не всегда удачные по разработке сложных образов. И массе своей Богородская артель все еще работала над изделиями предреволюционного ассортимента, оставлявшими желать лучшего, и до серьезного творческого сдвига было еще далеко.

В 1936 году Всесоюзный комитет по делам искуса в при СНК СССР на чал подготовку к Выставке народных художественных ремесел (ВНХР). Материалы для этой выставки собирались в самых различных местностях нашей страны. Специальные средства были отпущены Комитетом на проведшие широкой экспериментальной работы с народными мастерами по созданию новых произведений. Интересную работу развернули сотрудники выставки, ставя задачу всемерно развить творческую активность резчиком. дать на выставку самостоятельные работы на новые темы.

Резчики взялись за дело с энтузиазмом, стремясь вложить и работу все свое умение и мастерство. Подолгу обдумывали каждую композицию, каждый создаваемый образ. Хотелось создать нечто совсем новое, созвучное на шей эпохе.

Учитывая минусы работы Бартрама, ВНХР, как правило, никаких образцов и рисунков мастерам не давала: сотрудники рекомендовали мастерам наблюдение над живой природой, работу с натуры, В помощь резчикам указывалась литература, необходимая для создания новых образцов.

Выбрав тему, мастера внимательно изучали газетный и журнальный материал и часто приходили к сотрудникам ВНХР поделиться своими мыслями. Во время этих живых бесед открывались необычайные перспективы творческих возможностей. Мастера увлекались и подробнейшим образом рассказывали весь ход работы над новым произведением, поражая своеобразным решением трудной и сложной темы.

Много говорили о традициях промысла, о том, как создать произведение на новую советскую тему, творчески использовав старые художественные приемы. Вспоминали, как работали старые мастера, ходили в музеи посмотреть их работы. Трудно, например, было избежать анатомических ошибок при выполнении человеческой фигуры в движении, хотя каждый понимал, что неправильно переданное движение обесценит всю композицию.

Много удач было в процессе этой работы. Порой удача сменялась неудачей, но мастер не падал духом, находил ошибку и по своей инициативе переделывал заново то, что не удалось.

Часто жаловались мастера, что липу «всю извели» в своем районе,— приходится возить ее издалека. Решили разработать ряд скульптур из самых различных пород мягкого и твердого дерева, дающих оригинальную и красивую текстуру (вяз, яблоня, груша, ольха и другие).

В период 1937—1939 годов богородские мастера создали много интересных работ на самые разнообразные темы, что говорит об их широких творческих интересах. Здесь были произведения на темы колхозной жизни, гражданской войны, жизни советских воинов, крупных общественных событий (выборы в Верховный Совет, челюскинская эпопея и другие), на сюжеты народных сказок, басен и т. д.

Из старых мастеров в этой работе приняли участие М. А. Пронин, Н. А. Ерошкин, В. Т. Полинов, Ф. С. Балаев, Д. К. Бобловкин, Н. И. Рыжов, И. К. Рыжов-Плешков; из следующего за ними поколения — Г. М. Шишкин,

А.      М. Шишкин, В. С. Зинин, С. С. Хрустачев, В. В. Белов, И. Е. Волчков; работали и совсем молодые, начинающие мастера и учащиеся школы — М. Улитин, А. Пеулин, Морозовы, А. Балаев и ряд других.

У каждого были свои интересы, избранные темы, свои особенности. Но не было ни одного человека, который не хотел бы работать над сложной советской тематикой. Даже «зверисты» и «птичники» (Н. И. Рыжов, Д. К. Бобловкин) не ограничивались резьбой отдельных скульптур животных и птиц, а стремились к созданию композиций или наборов, объединенных одним содержанием. Из таких работ можно указать на любопытный образец наборной игры для детских садов, созданный Д. К. Бобловкиным и Н. А. Ерошкиным,— «Птицеград». Для набора Бобловкин вырезал различных птиц, а Ерошкин выполнил домики для птиц, кормушки, гнезда и фигурки женщин, ухаживающих за птицей. II. И. Рыжов долгое время работал над фигурами животных для такой же комплексной игры «Зоопарк».

Такого же типа была работа «Дуровская железная дорога» А. Ф. Балаева, который видел дуровских зверушек в цирке и прекрасно передал свои впечатления. Каждая фигурка выполнена с необыкновенным юмором, характеры животных очерчены остро, а костюмы их заставляли смеяться и взрослых.

Рейнсон-Правдин А.Н. Русская народная скульптура из дерева/А.Н.Рейсон-Правдин, М.,1958 с. – 105

Импрессионизм в скульптуре России

Скульптурный импрессионизм развивался на рубеже веков и поэтому втягивался в структуру художественного сознания, типичного для этого времени. В импрессионизме могли появиться черты модерна, символизма и экспрессивного гротеска. Уже современники трактовали пластику импрессионизма как искусство круга Гюисманса и Малларме, как скульптуру, напоминающую видения символиста Эжена Каррьера. Зритель, настроенный «просимволистски», воспринимал скульптурный импрессионизм как таинственный «шепот форм», намеки, неясности. Во французских выставочных залах произведения Россо и Трубецкого выставлялись рядом с картинами Родена и Каррьера. В России срастание импрессионистического и символистского наметилось у Голубкиной («Там вдали музыка и огни», «Туман», «Кустики», «Болото»). В творчестве Андреева импрессионистические портреты выполнялись одновременно с произведениями, выдержанными в стиле «Ар Нуво». У Трубецкого под влиянием модерна появлялась особая маньеристичность трактовки форм: удлиненность пропорций, изломанный ритм. В памятнике, как жанре, удаленном от импрессионизма, «средства импрессионистического языка превращаются в средство экспрессионистической выразительности». В пространственных видах искусств импрессионизм обретал «среду» стиля модерн (композиция Голубкиной «Волна», у которой есть и другие названия, органично вошла в структуру фасада здания, спроектированного архитектором Ф. И. Шехтелем).

Но главное все же скрывалось в другом. Импрессионизм в скульптуре функционально довыполнил те задачи, которые стояли перед реализмом. Его борьба против академизма, салонного искусства и натурализма была исторически прогрессивной. Идеи верности натуре, передачи живого впечатления в ней не противоречили требованиям реалистического искусства, хотя, конечно, импрессионизм не был реализмом, и многие установки его и вовсе уводили в сторону от задач реалистического искусства.

Традиции импрессионистической пластики пронизывают творчество разных мастеров XX века. Интерес к живописности, культу мягких материалов встречается у ряда итальянских скульпторов, например, у Дж. Манцу. Поэтичность образов оставалась в произведениях Ж- Минне и Г. Кольбе. Пространственные задачи использовал А. Джакометти. В России импрессионистические реминисценции ожили в 1920-е годы в творчестве С. Д. Лебедевой, Л. В. Шервуда,

В.      Н. Домогацкого. Импрессионизм оказал широкое воздействие на скульптурное мышление нашего века, но никем не был воспринят как цельная система. Оживали в последующее время лишь отдельные мотивы. Вскоре стали укрепляться «постимпрессионистические» тенденции в скульптуре. Импрессионизм стал критически рассматриваться как некий «провал» в истории искусств, как пример нарушения специфических законов скульптуры, как подмена пластики живописью. Характерно, что импрессионизм не перешел в традицию, он исчез. Да и сам импрессионизм не знал развития. Его история — это история приобщения и измен отдельных крупных мастеров. Импрессионизм сложился в 1880-е годы и кончился в 1910-е. Здесь не было ни «раннего», ни «позднего» периодов. Еще Н. Н. Врангель подчеркивал, что бесцельно разбирать произведения Трубецкого в хронологическом порядке — одни из них лучше, другие хуже, но и только. М. Россо переживает творческий кризис к 1900-м годам. Плодотворный период у Трубецкого завершился к 1910-м годам. Голубкина в начале 1910-х увлекается неоклассицизмом. Андреевский эпизод обращения к импрессионизму завершился во время работы над памятником Н. В. Гоголю (1909).

Оценка импрессионизма кроется в его двойственности. Импрессионизм был наследником реалистического искусства прошлого века, и сам стремился к точному воспроизведению натуры, дорожил обликом действительности. Но метод его был чреват возможностью абсолютизации впечатления, которое уже отлетало от объективной передачи живого образа мира. Традиции импрессионизма могли быть развиты последующими поколениями, желавшими уточнения реалистического видения также и теми, кто шел по пути отвлеченного эксперимента над зрением.

Гузотто Р. Импрессионизм в скульптуре // Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 27-34

Форма и материалы импрессионистической скульптуры

Импрессионисты верили в возможность найти адекватные материальные средства для закрепления того живого впечатления, которое им дает натура. Трубецкой заметил: «Когда ищешь жизнь, форма является сама собою, как непосредственное последствие, и еще более ярко». Действительно, при становлении импрессионизма последовали решительные реформы в понимании пластической формы. Как только не упражнялись критики! В их характеристике импрессионистическая лепка была «живописной набрызганностью», «мазанным стилем», «пузырящейся глиной». Более спокойные говорили о «культурном дилетантстве» и «любви к вкусному мазку».

В скульптуре импрессионизма вид поверхности отличается от традиционного, — поверхность состоит из сочетания впадин и выпуклостей, бугров и выемок, отдельных комков и следов руки мастера в материале. Нейтральных поверхностей нет. Импрессионистическая скульптура при ощупывании останется непонятной. «Смысл ощупывания, который удовлетворял в старину, — низкая прихоть», — делает вывод Ю. Мейер-Грефе. Скульптура исключительно предназначена для зрения.

Гегель полагал, что скульптура пользуется пространственными формами, представляющими «застывший, сгустившийся свет». Но вряд ли он мог представить себе импрессионистическую пластику, в которой действительно свет и тень сгущаются до материального взаимодействия впадин и выпуклостей. В импрессионистической пластике поднимаются те места, которые должны освещаться и быть ярче, другие же, олицетворяющие мрак, опускаются. Объем, существуя по-прежнему физически, был художественно устранен. Видя это, легко понять и слова М. Россо: «Ничего нет материального в природе». Скульптура — только рисунок движения света в пространстве, оставивший некоторую дозу впечатления в нашем сознании. Метафорично импрессионистическая пластика иллюстрирует тезис ряда модных философов того времени, провозгласивших исчезновение материи. «Пластика не имеет больше корпуса», — объем становится субъективно использованным средством для закрепления в материале увиденных светотеневых приключений.

Связь формы и светопространства овеществлялась в фактуре. Фактура — ведущая часть импрессионистической формы скульптуры. Автономность ее, которая слабо наметилась в эклектической скульптуре прошлого века, стала окончательной. Фактура импрессионизма не является «кожей» скульптуры; она не выражает и текстурные свойства материала. От ее характера зависит только одно — «светообъемность» произведения (то есть его световосприимчивость и отражающие оптические свойства). Импрессионистическая фактура представляет собой сложно сплетенную ткань мазков, следов, углублений, отдельных комочков. Одна поверхность представляет сплошную рябь, в которой дробится, по-разному преломляясь и отражаясь, свет. Ближайшая аналогия этой техники — точечные движки кистью в живописи неоимпрессионизма, когда создавался эффект мерцания, нежного окутывающего сфумато, растворения в воздухе. Виртуозом такой фактурной разработки был Россо («Женщина под вуалью»). Другой тип фактуры состоит не в методичном создании вибрирующей поверхности, а в ее глубоком взрыхлении, с резкими сопоставлениями освещенных и темных пятен. Неопределенное, валерное мерцание сменилось на ударные, почти «осязательные» контрасты. Ритмы фактуры приобрели экспрессивный характер. До своеобразного драматизма доводила «шумы» такой фактуры Голубкина: в портрете М. Г. Срединой отдельные тени на виске, под прядью волос, на шее, представлены глубокими впадинами, размерами с большой палец человеческой руки. И, наконец, для импрессионистической пластики возможно полное уничтожение рельефности внешнего облика, когда поверхность стягивается в единую массу, где формы перетекают одна в другую, а границы светового блика становятся расплывчатыми.

Импрессионизм не вел к бесформенности, как иногда утверждается. Он дал свое понимание формы. «Сотни старых деталей пропадают, становятся ненужными, сотни новых появляются». Все импрессионистические «детали» — детали фактуры. Фактура является общей для всего произведения, уже не различаясь по частям изображения.

Существенные изменения произошли в построении композиции. Ярко выражена тенденция к слитности масс, находящихся на одной подставке. Пространственные планы и интервалы уничтожаются. Фигуры тяготеют к подставкам. Сами подставки уже мало похожи на те пережитки малых архитектурных форм, которые типичны для классицизма и неоклассицизма. С утверждением станковой формы подставка как осколок синтеза искусств была обречена на исчезновение. Она теряла роль пространственного корректива. В эклектической и натуралистической скульптуре XIX века подставка стала заполняться всевозможными изображениями окружающей героя среды. В импрессионизме такая же тенденция еще жила, хотя сама подставка стала трактоваться не сюжетно-изобразительно, а оптически. В ряде импрессионистических скульптур подставка и вовсе исчезает. Процесс исчезновения подставки обозначал «дематериализацию» импрессионистической скульптуры. Геометрически четкая форма подставки в такой ситуации могла рассматриваться как анахронизм наподобие золота картинных рам и музейного колорита.

Скульптурные массы, находящиеся на одной подставке, подвинуты предельно близко друг к другу. Одежды находящихся рядом фигур людей словно слипаются («Дама с ребенком», «Мать и дочь», «Дети» Трубецкого; «Поцелуй под фонарем» Россо). Распространились специфические композиционные мотивы соединения изображения нескольких лиц в одну массу («Двое», «Пленники», «Спящие» Голубкиной; «Золотой век» Россо). Слитность объемов, их перетекание друг в друга касались и мотивов изображения человеческой фигуры. Волосы, волнами льющиеся на плечи, позволяют сделать переход от головы к телу пластически плавным. Мотив этот, стилизованный в модерне, в импрессионизме имел конкретное формальное содержание.

 

Интерес к светотеневым проблемам был связан с установкой на «пейзажность». Намек на атмосферичность присутствует в каждой работе. Даже цвет материалов нередко ассоциируется с атмосферными состояниями. Иногда появлялась легкая подкраска, словно соответствующая блеклости тонов развитой воздушной перспективы. Такая подкраска преследует задачи не полихромии статуи, а дает световоздушный эффект.

В.      Н. Домогацкий назвал такую подкраску «коррективой» освещения. О цвете в скульптуре писал М. Россо. Он полагал, что скульптура может создавать эффекты теплых и холодных тонов, имеющих пространственную природу. Импрессионистическая скульптура «болезненнее», чем всякая другая, реагирует на характер освещенности ее. Не случайно, что все скульпторы-импрессионисты были против фотографирования своих произведений, если сами при съемках не устанавливали осветительную арматуру. М. Россо предлагал знакомиться со своими произведениями в сумерках, экспонируя их на фоне черного бархата.

Скульптурный импрессионизм любил изображать ткани, драпировки, одежды. Одежды служили принципиально важным мотивом для построения импрессионистической формы. Свет и тень, располагаясь по выступам и впадинам, могли в драпировках, не деформируя пластического образа, получить наиболее эффектное выражение. За такими, трактованными натюрмортно, драпировками не чувствуется тела. И. Шмидт отмечал, что импрессионисты в меньшей степени идут на нетрадиционную деформацию при изображении обнаженных частей тела, и более свободно чувствуют себя при компоновке мотивов драпировки. Стихия скульптурного импрессионизма — мелкая пластика. Здесь заканчиваются традиции пластической миниатюры XIX столетия. Импрессионизм склонен к миниатюризации, изображенная фигура редко дается в рост (обычно — меньше «натуры»). И чем больше импрессионистическая пластика удаляется от излюбленных небольших размеров, тем сильнее в ней проявляются черты стиля модерн: ритм делается плавным, масса «оплывающей», объем уплощенным. Черты модерна присутствуют в больших композициях Трубецкого из собрания Русского музея «Девочка с собакой» и «Дети». При входе скульпторов в мир монументальной формы черты импрессионизма изживались вовсе («Памятник Александру III» Трубецкого, «Памятник Н. В. Гоголю» Андреева).

Один из миланских друзей М. Россо и П. Трубецкого проповедовал, что изображение человеческой фигуры не должно превышать 15 сантиметров величины, соответствующей действительности, когда смотришь на объект издалека. Трубецкого называли «мастером статуэток». Главное в этих небольших произведениях заключалось в том, что сравнительно малые размеры позволяют их окинуть одним взглядом, чем обеспечивается нерасчлененность восприятия в целом. Композиция воспринимается как единая масса. Традиционные типы скульптурного изображения — бюст, полуфигура — у импрессионистов нередко трактуются как фрагмент. Причем обыгрывается специально эффект неожиданного среза формы — неровный, по диагонали и т. п. Фрагментарность импрессионистической скульптуры иного рода, чем у Родена. У Родена и его школы фрагментарность имела символическое значение, здесь же — оптически-зрелищное. Эквивалент в живописи — срез фигуры рамой, который практиковался и Э. Мане и Э. Дега.

Забота о единстве и возможности «мгновенного» восприятия скульптуры ведет к существенному противоречию для импрессионистической круглой скульптуры. Она постоянно тяготеет к известной «однофасадности» композиции. Д. Делучи, анализируя произведения Россо, писал: «Пластика нуждается в определенной точке зрения, той, которая не вносит множественности профилей и которую имел в виду автор». Сам М. Россо подчеркивал: «Статуя сделана не для того, чтобы зритель кружился вокруг нее: она не дерево и не карусель». Характерно, что тыльная сторона импрессионистической скульптуры специально художественно не обрабатывалась. Это либо срез массы, либо пустоты и сгустки застывшего материала. Верно, что импрессионист «вступает в коллизии с третьим измерением» (В. Н. Домогацкий). В жертву приносится объемность. Ю. Мейер-Грефе заметил, что «импрессионистическая пластика не представляет круглой скульптуры, а терпит компромисс».

Тяга к рельефности как тенденция формообразования интересна тем, что собственно рельефа импрессионизм почти не знал (существует лишь несколько композиций Трубецкого и Голубкиной). Голубкиной рельеф трактовался как «живопись пластической массой».

В импрессионистической пластике взгляд в глубину задерживается. Препятствием становится плоскость фона, которая в ином значении заменила изжитую плоскость подставки. Фон, оставленный за фигурой изображенного, становился материализацией воздуха и пространства. У Россо в «Даме с вуалью» вибрирующая масса вокруг лица является сумраком ночных бульваров, у Голубкиной в портрете А. Белого плечи словно окутаны снежным вихрем. В статье Россо «Пластический импрессионизм» специально подчеркивалось такое «пейзажное» значение фона.

«В истории скульптуры мы всегда видим, что утверждается тот материал, который по своему «содержанию» является наилучшим выразителем господствующей в стиле времени формы». Импрессионизм предпочитает «эластичные материалы, вязкую, почти плывущую глину и ее перевод в плавкую, послушную до факсимильного воспроизведения, бронзу». Импрессионистическая бронза не чеканится, сохраняя эпидерму отливки, и первая модель, выполненная в любом из мягких материалов (глина, воск, пластилин), в мрамор и дерево переводится почти механически. Ведущее положение в формостроении имеют мягкие материалы, которые «не накидывают узду на психику», и представляют в легкой и доступной форме желаемую связь воззрения и материи. Россо предпочитал белый прозрачный воск, наносимый поверх гипсовой основы, отлитой предварительно. Трубецкой любил глину и пластилин. «В глине вещь рождается, в материале воскресает», — повторяла Голубкина. «Ни для мрамора, ни для других материалов отдельной науки не нужно», — утверждала она, наперекор традиции, идущей от античности и Возрождения. Как указывает И. Моргунов, на выставке 1914—1915 годов у Голубкиной почти не было бронзы, а гипсовые отливки патинировались под металл (выпуклости просветлялись бронзовым порошком). Шла постоянная имитация одного материала под другой. В импрессионизме не было фетишистской «нежности» к материалу, характерной для постимпрессионистического этапа скульптуры. Правда, мрамор и дерево не допускали прямого механического перевода. А. В. Бакушинский считал, что «дерево помогает Голубкиной найти новый скульптурный язык — простой, островыразительный и сильный. Особенно убедительными оказываются следствия поворота к подлинному материалу при сопоставлении голубкинских эскизов и этюдов в глине с законченными в дереве произведениями. Это — решительный скачок к новому качеству. Импрессионистическая аморфность, недосказанность, иногда чрезмерная эмоциональность — все это замещается ясностью, пластичностью, завершенностью формы, реализмом, объективностью образа. Таковы, например, голубкинские портреты писателей А. Ремизова и А. Толстого». Но если не сглаживать разницу отдельных групп работ и разных периодов в творчестве Голубкиной, если не противопоставлять заведомо импрессионистическое и неимпрессионистическое, как подготовительный набросок к произведению, то можно констатировать следующее: произведение, задуманное как импрессионистическое, остается таковым и в мраморе и в дереве. Перевод в дерево, конечно, затея не импрессионистическая, но сама по себе еще не является уходом от импрессионизма. Портрет Ш. А. Брокар получил при переводе в дерево более светоносную форму. Тип подхода к материалу с эффектом «смазанных» деталей и внедрением развитых оптических представлений резко отличен от коненковского.

В мягком материале импрессионист работает исключительно быстро. А. В. Луначарский (пишет, что М. Россо брал глину в экипаж и работал в дороге. Быстроту работы П. Трубецкого отметил в своих воспоминаниях Вл. Булгаков. Голубкина творила в том же темпе, но иногда бросала начатое и вновь возвращалась через большой срок к нему, но это не меняло существа дела. Скульптор в момент работы полон интуиции, как вести форму, что указать, что пропустить. Необходима своего рода профессиональная грамотность, воспитанная долгой практикой. Имеет место импровизация, экспромт, хотя обычно это только маскировка под него, знак свободы выражения, но не само творчество. Сигнатура мастера выполняется, следуя общей стилистике, как вольный росчерк.

Для импрессионистической скульптуры характерна своего рода незаконченность. О ней писал М. Россо в статье «Замысел — свет — исполнение». Но это уже не «нон финито», стилизованное Роденом. В импрессионизме это знак свободы выражения. Россо полагал, что незаконченность— способ саморазвития формы в пространстве. Для Родена же «незаконченность» глубоко символична. То символ становящегося хаоса, вечного движения «праметерии».

Чтобы верно воспринять импрессионистическую пластику, нужна некоторая настроенность зрителя. Иначе можно почувствовать себя «обманутым», как писали первые критики импрессионизма. Зритель словно угадывает мотив изображения, не замечая ни «сырости» в подаче материала, ни рваной фактуры, ни художественной устраненности объема. Традиционные понятия тектоники масс, тяжести, конструкции обесценились.

Гузотто Р. Форма и материалы импрессионистической скульптуры // Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 170-181

Образы и жанры импрессионистической скульптуры

Число жанров импрессионистической скульптуры невелико: портрет, анималистический и бытовой жанры. Нередко они как бы объединяются в одном произведении, где ведущим началом являлась общая бытовая установка. Причем сам бытовой жанр освобождался от повествовательности, получал характер эпизода, чем приобрел некоторую остроту и потерял былую дидактичность. Примечательны композиции «Поцелуй под фонарем» (1882), «Разговор в саду» (1893) М. Россо, «Извозчики» П. Трубецкого. Но все же бытовой жанр редко выступал в чистом виде. «Бытовое начало» присутствовало в других жанрах, особенно интенсивно проникая в портрет. Бытовое начало — тот привкус, который роднит импрессионизм со всем искусством XIX века.

И хотя М. Россо писал: «Для меня важнее всего заставить забыть о сюжете», элементы бытовой мотивизации присутствуют в произведениях скульпторов-импрессионистов. как определенная тенденция в показе обстановки и отношений между людьми: отдельные сцены приобретали характер новеллистического эпизода. Импрессионисты донесли до нас облик и образ жизни своего современника, причем разных социальных слоев. Изображаемые люди — только люди эпохи, нет ни «исторических», ни «литературных» портретов. Трубецкой несколько раз брался за сочинение вымышленных образов, но каждый раз его постигала неудача. Он говорил: «Ах, как я могу изобразить Нерона, когда я никогда его не видел!», «То был человек как каждый из нас, единственный в своем роде, и всякое его изображение наугад будет полно ошибок». Трубецкой в принципе был против изображения «сверхчеловеков», как он называл людей талантливых и гениальных. Портрет А. С. Пушкина был его крупной неудачей. Портрет К. Маркса, который ему заказал Московский комитет РСДРП, скульптор выполнить не смог. Голубкина создала несколько «сочиненных» портретов, вроде портрета М. Ю. Лермонтова, весьма среднего качества. М. Россо никогда не брался за работы над образом исторического лица (кроме «Вителия»).

Парадокс заключался в том, что все искусство скульптурного импрессионизма — портретно. Трубецкой признавался, что, хотя его произведения шли на выставку под названиями «Дама в кресле» или «Сидящий господин» — все это были портреты. За анонимностью моделей М. Россо также скрываются конкретные лица. В творчестве А. С. Голубкиной портрет всегда был самой количественной и самой сильной стороной. Портретные мотивы включались ею и в разнообразные композиции («Кустики», «Кочка» и др.). Импрессионизм Н. А. Андреева был исключительно связан с группой портретных произведений. Профессиональной модели скульпторы-импрессионисты в целом избегали.

Портретность — такая же черта импрессионизма, как и жанровость. Она — знак того, что скульптор не представлял себе образа без конкретного носителя, лица — без модели, она и свидетельство влюбленности в мир человеческого. Но портрет как жанр — явление другого порядка. Большей частью он состоял из группы заказных произведений. Причем Трубецкой не скрывал, что к занятию портретом его толкали чисто денежные интересы. Однако надо заметить, что заказной портрет — самый трудный для импрессиониста. Он не может солгать в портрете, передав по-своему истинно облик «первого» знакомства, что может быть и не лестно для заказчика. Известно, что большая группа заказных портретов у Голубкиной не была принята заказчиками. Черты гротесковости, рожденные вкусом художественным, воспринимались как оценка социальная, порицающая. В значительной части портреты были изображениями родственников или людей, чем-то близких автору, в основном — представители богемной среды. Для М. Россо избранные модели — это представители парижской артистической элиты, для А. С. Голубкиной — портреты передовой русской интеллигенции. У Н. А. Андреева преимущественно — изображения людей, близких миру искусства. Трубецкой наибольшее число своих произведений в России посвятил образу Л. Н. Толстого.

Но если импрессионизм как метод вел к тотальной портретности героев, то в самом жанре портрета он вызвал радикальные перемены в целом. Передается определенное состояние модели, ее настроение, физическое самочувствие. Отдельно подмеченная черта начинает доминировать, словно заслоняя все многообразие личности. Психологическое время бытия личности разбивается, фрагментируется на ряд мгновений — и кто скажет, в каком мгновении модель более истинна, более правдива? Отдельно подмеченную черту в лице Голубкина называла «стилем модели». Трубецкой, дававший всегда одни и те же акценты, стал «стилистом» импрессионистического портрета. Типичное заменилось на естественное, на характерное. Трубецкой замечал: «Изображая жизнь, дайте характерное. Портрет не должен быть копией. В глине, на полотне я передаю идею данного человека, характерное, что вижу в нем». Голубкина писала об «идее» человека, о том, что «кроме главных признаков надо научиться угадывать в модели индивидуальный характер…» С. Т. Коненков, вспоминая группу импрессионистов, говорил, что они в натуре стремились найти особое «выражение».

Но если одна сторона личности становится доминирующей, как бы заслоняющей другие, не деформируется ли проблема схожести? Или можно найти, по словам Голубкиной, определенные «пропорции духа»? Каждый лик отмечает одно мгновение, и не потому ли в портрете существовала тяга к повторению, к новому воспроизведению знакомого лица? Трубецкой, пожалуй, охотнее всего по нескольку раз обращался к одной и той же модели (портреты М. Н. Гагариной, Л. Н. Толстого). Но М. Россо подчеркивал, что импрессионистический образ дает не полное представление о человеке, а конкретное, зависимое от ситуации и времени. Характер героя раскрывался в его эмоциональном состоянии, что подчеркивалось манерой держаться, вести себя, позой, жестом.

В импрессионистическом портрете человек характеризуется как некая особь, свободная от профессиональных и социальных рамок. Ей свойственна сугубо импрессионистическая «естественность». Отсутствует мотив нарочитого позирования, который заменяется темами, овеянными бытовыми мотивами (распространяются мотивы флирта, дружбы, прогулки, беседы и т. п.).

В импрессионизме не случайно довольно большое развитие получил групповой портрет, который подчеркнул ту же тягу к «естественному», продолженную на отношения между людьми.

Групповой портрет показывал темы родственных отношений, братства и т. п. Получила распространение тема материнства, на этот раз лишенная всяких аллегорических иллюзий. Человеческое слово раскрывается в общении дружеском или родственном. Импрессионист, как заметил С.К. Маковский, видит лишь «родовое» и «исключительное».

Импрессионисты были чутки к возрастной характеристике модели. Возраст как бы конкретизировал обстоятельства жизни. Часто встречается образ совсем маленького ребенка, в котором художника интересовала не сложившаяся личность, еще естественным образом не включенная в социальную среду. Интерес падает и на переломные возрасты, где снова теряется стабильность характера, воспитанного привычками и определенными условиями жизни. Развита и тема старости, когда человек, предоставленный трагически самому себе, ушел из жизни в свою жизнь, погрузился в царство воспоминании, где все так зыбко. Потрясающие образы детей и стариков были созданы и Россо, и Трубецким, и Голубкиной. Однако привлекал и образ волевой, сложившийся, активный (но потому в какой-то степени «одномерный»). Форма скульптурного бюста, видимо, прекрасно соответствовала подобной концепции образа самой масштабностью форм, весьма ощутимой по сравнению с той пластической миниатюрой, высотой в несколько сантиметров, которая получила преимущественное развитие в импрессионизме. Характерно, что ни Трубецкой, ни Андреев в формах портретного бюста не изображали женщин. Образ женщины в поэтике импрессионизма приобретал черты хрупкости, изнеженной грации, чувственного начала. Анималистический жанр импрессионистической пластики опирался на богатую европейскую традицию, идущую с эпохи романтизма. Отголоски ее слышатся в некоторых работах Трубецкого («Араб на лошади»). Затем интерес к экзотическому перерастает в повышенное внимание к «местному колориту». Жанровая композиция «Самоед на охоте» — определенное звено в этом развитии. В России Трубецкой исполнил немало анималистических композиций; Голубкина обращалась к этому жанру довольно редко (но характерен ее мастеровитый рельеф «Лошадь», 1909). Импрессионистов животные привлекали «естественностью» поведения. И как ни парадоксально это прозвучит, в мир изображения животных была перенесена универсальная категория портретности, и облик зверей приобрел удивительную конкретность и пластичность. Мотивы анималистического жанра широко вводились Трубецким в портретные и жанровые композиции («С. Ю. Витте с сеттером», «Девочка с собакой»).

Для импрессионизма характерно сведение жанров к одному — «слитному», «совокупному». Правда, он сравнительно редко появлялся как таковой, но определенная тенденция, к нему ведущая, существует. На основе такого «слитного» жанра, развивающегося на периферии импрессионистической культуры, мог вырасти нетрадиционный «условный» жанр с символистической тенденцией (например, голубкинские «Кочки», «Кустики»), не попадающий в классификацию. Среди импрессионистических жанров есть еще один, значение которого велико, но который как самостоятельное явление не состоялся. Это пейзаж. К попытке создать чистый скульптурный пейзаж обратились только двое мастеров — Россо и Голубкина. Многие работы Голубкиной имели пейзажное название — «Туман», «Волна», «Лужица», «Болото». Природа в этих произведениях трактовалась косвенно-символически, она не изображалась, но давался как бы «дух» ее 1S. Прием этот интересный, но еще традиционно скульптурный, соответствующий специфике аллегорического истолкования образов. Но в ряде произведений Голубкиной пейзажизм побеждал полностью (восковой рельеф, 1903). А. А. Федоров-Давыдов, занимаясь типологией жанров, отметил «известную попытку А. С. Голубкиной дать в круглой скульптуре пейзаж с луной». К числу «пейзажных» работ относится и композиция «Впечатление. Бульвар ночью» (1895) М. Россо. Однако более важна, чем чистый пейзаж, общая «пейзажная» установка импрессионистов. Атмосферичные эффекты учитывались каждым мастером скульптуры, и тот мир света и тени, который создавали импрессионисты, нередко прямо мотивировался именно сюжетной «пейзажизацней» мотива. Пейзажная мотивировка есть в «Извозчиках» Трубецкого, где в «Московском» передано ощущение холода и вьюги, а в «Европейском» — влаги и дождя. Отдельные намеки на пейзажность встречаются в портрете М. С. Боткиной (женщина стоит, опираясь на зонтик, под ногами ее как бы изображена опавшая листва). Г. М. Преснов отмечал, что «Пейзажность в скульптуре, большей частью, была проблемой не самостоятельной, а проблемой светотеневого состояния, как проявление и материальная аналогия природным стихиям».

Импрессионизм сознательно сторонился таких традиционных жанров скульптуры, как исторический и мифологический, имевших сильную идеологическую нагрузку, и относящихся, по мнению импрессионистов, к миру вымышленного, а потому и несуществующего. Не привлек их и традиционный жанр скульптуры «ню». Скульптор-импрессионист сознательно придерживался «одетой натуры», что было отчасти продиктовано и его верностью «будничной не обнажённости». (Характерно, что, словно полемизируя с традиционным представлением о жанре «ню», Трубецкой натурщицу Дуню показывает плотно закрытой драпировкой.)

Состав импрессионистических жанров довольно однороден на всем развитии скульптуры рубежа веков. Анализ формы импрессионистической пластики позволяет сюжетно-жанровые особенности этого направления связать с поисками адекватных средств материального выражения.

Гузотто Р. Образы и жанры импрессионистической скульптуры // Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 160-168

Влияние Италии и Франции на скульптуру рубежа XIX-ХХ веков

Италия была родиной скульптурного импрессионизма. Факт этот может показаться историческим парадоксом — каким образом страна, воспитанная на образцах античного искусства, образах эпохи Возрождения и ставшая на рубеже XVIII и XIX веков оплотом неоклассицизма, связанного с именами А. Кановы и Б. Торвальдсена, могла породить течение, всем своим характером направленное против классического понимания языка скульптуры. Тем не менее факт остается фактом. Заметим, ни Рим, ни Флоренция не приняли участия в развитии европейской художественной культуры рубежа веков. Этим были заняты другие города: импрессионизм в скульптуре возник в Милане, футуризм — в Турине, метафизическая живопись — в Ферраре. И импрессионизм в скульптуре, и футуризм, и метафизическая школа при всей своей разнице (а эти течения, между прочим, осознавали свою зависимость друг от друга) были явлениями экстравагантными, сенсационными. Итальянская художественная провинция, видимо, в силу своей слабости давала возможность резкого разрыва с предшествующими традициями, нормами вкуса и стилями.

К миланским художественным кругам были близки и Россо и Трубецкой. Для середины XIX века самым значительным художественным движением Милана была так называемая «ломбардская скапильятура» — литературное направление, во главе которого стоял новеллист и поэт Алессандро Мандзони. Для «ломбардской скапильятура» были характерны и учет традиций романтизма, и социально-сентиментальные мотивы. Знакомство с этим движением отучало от неоклассицизма. К литературному кружку, имевшему характер богемы, были близки живописцы Д. Раицони и Т. Кремона. Салонные в сущности художники, они в лучших своих произведениях развивали заветы барбизонской школы, в основном Диаза дела Пенья с его россыпью золотых красок, усиленных эффектами света и тени. Россо и Трубецкой как начинающие живописцы прошли через такое же увлечение свободной фактурой и ярким светом. В области скульптуры пользовался авторитетом Дж. Гранди, автор памятников в стиле необарочной эклектики и ряда жанровых композиций. В своих пластических миниатюрах Гранди отказывался от мелочной деталировки, давая некоторую свободу исполнения. Влияние его технических приемов вполне ощутимо в ранних опытах Россо и Трубецкого. Но Гранди мечтал о кисти Тьеполо в искусстве лепки и ваяния, что начинающим импрессионистам казалось ложным. Развертывающийся по всем странам интерес к лепке, а не ваянию, был очень важен в типологическом изменении понимания основ скульптуры. В итальянском искусстве XVI века скульптурный подготовительный набросок (боцетти) стал все больше и больше отделяться от произведения, эскизом к которому он был. Процесс этот привел к тому, что среди узкого круга знатоков боцетти стал цениться порой выше самого законченного произведения. Набросок исполнялся обычно в мягком материале, часто в глине, что позволяло быстро закреплять определенное восприятие натуры. «Практика» такого импровизированного наброска стала оказывать влияния на формы скульптуры в целом. М. Россо и П. Трубецкой хорошо знали и любили скульптурные наброски эпохи маньеризм и барокко, эскизы Кановы, экспрессивно-выразительные, давшие им живые уроки действия в материале. «Этюдная стадия» в развитии импрессионизма важна была и для скульптуры и для живописи.

Милан подготовил скульпторов к переходу в импрессионизм. Но можно задаться и вопросом, что, собственно, могло быть известно в Милане тех дней об импрессионизме? Скажем прямо, — почти ничего. Правда, миланские критики несколько раз писали об импрессионизме французских мастеров живописи, а Диего Мартелли, друг Дега, прочел в 1879 году лекцию о новой парижской школе (она была издана через год с очень плохим воспроизведением ряда картин). Наконец, в артистических кафе и мастерских художников миланцы могли встречаться с торговцами живописи, которые, конечно, им рассказывали о новостях французской столицы. Но известия все же оставались скудными, для того чтобы призвать скульпторов к перенесению живописной программы на объемную форму. Скорее, разговоры пробуждали желание ехать в Париж, чтобы освободиться от уже осознаваемой провинциальности. Так что импрессионизм в скульптуре зарождался, минуя опыт живописцев. Такие произведения Россо, как «Поцелуй под фонарем», и первые анималистические жанры Трубецкого, созданные в начале 1880-х годов, возникли до поездки во Францию. Правда, их импрессионизм носил еще слишком стихийный, не до конца оформленный характер. Тем не менее он уже существовал и появился тогда, когда заканчивались выставки французских художников-импрессионистов, когда зарождались неоимпрессионизм и символизм.

Произведения Россо и Трубецкого в Париже выставлялись в конце прошлого века в тех же экспозиционных залах, что и произведения Огюста Родена. Мысль о сравнении этих произведений между собой возникала невольно. Известным итогом споров было появление книги Эдмона Клари «Импрессионизм в скульптуре. Роден и Россо» (1902). Необходимо было найти ответ на вопрос, был ли Роден импрессионистом, как и Россо.

Наследие Родена представляется своего рода энциклопедией истории скульптуры рубежа веков. Скульптор начал с традиций романтизма, реализма, натуралистического гротеска и кончил модерном и символизмом. Мощное, хотя порой и несколько эклектическое дарование Родена, было тысячью нитей связано с искусством античности, Возрождения, барокко. Интерпретация художественной культуры минувших эпох была связана с экспрессивно-патетической ноткой, столь для него типичной. Его возвышенные, идеальные, порой литературно опосредованные образы не имели ничего общего с импрессионизмом. Но тем не менее уже современники связывали Родена с этим течением. Тогда вообще увлекались поисками импрессионизма повсюду: его находили в античности и Византии, в барокко и романтизме. И уж, конечно, всех художников и скульпторов второй половины прошлого века записывали в эту школу. Наивность суждений тех лет сейчас очевидна. Но Родена иногда по-прежнему называют импрессионистом, хотя очевидно, что по сравнению с творчеством Родена весь европейский период развития импрессионизма — лишь достаточно мелкий эпизод в истории скульптуры рубежа веков. Быть может, только внутри роденовского творчества был этап некоторой близости к импрессионизму. Обычно выделяется один период, период 90-х годов XIX века. Именно в эти годы сложилась проблема «Роден — Россо», которая волнует до сих пор.

На рубеже веков Роден и Россо дружили, они даже обменялись своими произведениями.

В 1894 году Роден посетил парижскую мастерскую Россо. Роден писал, что произведения итальянца привели его в «дикое восхищение». Вопрос о влиянии Россо на творчество Родена, а именно так решается теперь проблема «Роден — Россо», — особую остроту приобрел в 1898 году, когда был показан один из эскизов памятника О. Бальзаку. М. Россо и его друзья увидели в нем прямое использование принципов импрессионизма, которых раньше у Родена не было. Во время роденовского посещения мастерской Россо там находилась композиция «Больной в госпитале» (1889), где французского мастера могла поразить выразительность мотива драпировок, полных «светоносной», фактуры, компактность пластической массы, «срастание» изображения с подставкой. Не исключено, что мотив легкого наклона фигуры, столь выразительный в силуэте «Бальзака», был увиден Роденом в таких произведениях Россо, как «Букмекер» (1894) и «Читающий» (1894). С влиянием произведений Россо может быть связан переход Родена от идеи показывать фигуру писателя обнаженной к мотиву драпировок, охватывающих все мощное тело. Однако у Родена есть такое величие массы, которое словно давит на окружающее пространство своим объемом, чем достигается невиданный для XIX века экспрессивный момент. Интимист Россо к подобному решению и не смог бы подойти. О фигуре роденовского «Бальзака» Ю. Мейер-Грефе писал, что «это — дышащие куски мяса», выразив столь энергично эффект пластической активности этого произведения. Путь импрессионизма и индивидуального стиля Родена был различен, хотя конец и общий — склонность к образной отвлеченности, влияние модерна и символа. Но вряд ли такой общий конец дает повод для их приравнивания друг другу. Проблема «Роден — Россо» — мнимая проблема. У Родена в лучшем случае могут быть только отдельные следы воздействия эстетики импрессионизма, и то в период очень краткий — в 1890-х годах.

Для русского искусства история импрессионизма в скульптуре начинается в 1897 году. В Петербурге была устроена выставка произведений итальянских художников, среди которых находились и произведения П. П. Трубецкого. Трубецкой приехал посмотреть на нее, проездом оказался в Москве и был приглашен преподавать в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Одновременно в Историческом музее состоялась персональная выставка скульптора. Казалось бы, приезд дипломированного мастера ясно указывает на точную дату возникновения импрессионизма в русской скульптуре. Однако у некоторых современных исследователей существует мнение, что импрессионизм не только исподволь готовился в русской скульптуре, но что некоторые мастера, вроде С. М. Волнухина и М. М. Антокольского, «кустарным» способом его использовали. Но «кустарные» импрессионисты собственно к импрессионизму отнеслись враждебно. Нелюбовь, скажем, Волнухина к Трубецкому вполне понятна. Трубецкой, безусловно, представлял новый тип художника, противоположный прежнему и по взглядам на искусство, и по своим творческим установкам.

По воспоминаниям В. Н. Домогацкого, импрессионизм был воспринят молодежью как поток свежего воздуха, как удар по прежнему прозябанию скульптуры. Импрессионизм по сравнению с бесперспективной волнухинско-беклемишевской манерой нес скульптурную грамотность нового характера, непосредственный подход к жизни, освоение других образов и тем, отличных от тех, что были приняты в Академии художеств и на выставках. Скульптура снова привлекла к себе внимание художественной критики и публики.

Импрессионизм оказал влияние на творчество многих мастеров, хотя для большинства из них он оставался известной пробой сил, явлением эпизодическим. Для мастеров XX века импрессионизм вообще был первым течением, с которым они сталкивались. Были и такие скульпторы, которые переняли элементы импрессионистической стилистики частично, приспосабливая их под вкусы салонного искусства (Н. А. Аронсон,

Н. А. Судьбинин и др.). Импрессионизм не был единственным направлением, открывавшим новый период в истории русской скульптуры, но он выступил уже сформировавшимся, зрелым, оказывающим покоряющее влияние.

Опыт теоретического суждения

Стихийность импрессионизма, на первый взгляд, не предполагает комплекса эстетических воззрений. Тем не менее многие проблемы художественной практики обобщались, порой доходя до уровня и эстетического суждения. Полнота этих суждений нуждается в реконструкции. Нет ни одного документа, более или менее полно освещающего всю проблему. Существует лишь ряд афоризмов, мыслей, вопросов. Такая фрагментарность эстетического суждения не должна смущать. Она встречалась и в прошлом — достаточно вспомнить эстетические отрывки Новалиса и Ваккенродера. Мы находим ее там, где есть полемика с нормами традиционной эстетики, где системности противопоставляется живописная бессистемность, порой доведенная до абсурда. Импрессионизм полемизировал с нормами «правильного вкуса» и «здравого смысла» буржуазного века. Поэтому он был временами намеренно парадоксален, намеренно странен. Вчитываясь в теоретические суждения мастеров импрессионизма. чувствуешь это прекрасно. Высказывания мастеров о своем искусстве и составляют фундамент эстетических воззрении на импрессионизм (другие авторы лишь повторяли их. несколько стилизуя и извращая).

Больше всего говорил Россо. Первые его теоретические выступления относятся к 1900-м годам.

Группа развернутых комментариев — к более позднему времени, но они в известной степени искажены. Настроенные «профутурнстнчески» литераторы и художники систематизировали анархические и разорванные суждения Россо, и его простая в сущности мысль—«материя в пространстве безгранична» — послужила «евангелием» для мастеров младшего поколения в Италии. Масли Трубецкого напоминают ранние высказывания Россо. Книга А. С. Голубкиной «Несколько слов о ремесле скульптора», написанная в начале 1920-х годов, когда практика импрессионизма сходила на нет, кажется обобщением и личного опыта и книгой «итогов». Любопытны замечания В Н. Домогацкого, который временами был близок к импрессионизму, судил об искусстве остро и зло и в рассматриваемый период теоретически уничтожал импрессионизм ради торжества идей А. Гнльдебрандта.

Трубецкой писал: «Я хочу представить не сам предмет, а только жизненное впечатление, которое он производит на меня». Таким образом, сердцевина бытия импрессионизма — установка на фиксирование впечатления — выражена декларативно ясно. Россо писал: «Будь то Бах или Бетховен или кто другой, мы не должны забывать. что они создали свои произведения только благодаря впечатлению от натуры…» И он конкретизирует: «Скульптор должен, подытоживая свои впечатления, передать все. что поразило его самого, и передать так. чтобы, глядя на его произведения. зритель полностью испытал то же чувство, что и художник при наблюдении натуры». Причем — «нельзя воспринять за раз больше одного впечатления от натуры». «Лишь плохой мастер решится воплотить в произведении два эффекта сразу». Голубкина постоянно пользуется в своем трактате словами: «цельность впечатления», «самое дорогое — живое впечатление», «свежесть впечатления от натуры». Сенсуалистическое в основе своей импрессионистическое чувство никогда не порывало с духовным миром человека. М. Россо писал: «Ничто не может быть воспринято само по себе, в раздельности от мысли воспринимающего, от состояния нашей психики». А. С. Голубкина часто говорит о «непосредственности», «об озарении». Импрессионист направлял свои помыслы на воспроизведение природы. «Главная задача художника — изображать видимое, природу во всех ее проявлениях» (Трубецкой). «Мои произведения должны быть понятны и близки тем, кто стоит близко к природе». (он же). Россо подчеркивал: «Скульптура не может быть заключена в формы, оторванные от хаотического течения всеобщей жизни». Трубецкой поучает: «Умей понимать природу и изображать ее». Темой импрессионистического искусства становится сама жизнь, с ее повседневностью, с показом конкретного героя в бытовой обстановке, но не лишенной вкуса поэтической медитации. Трубецкой замечает: «Если художник не чувствует природу, не находит в ней сюжета и не трогает его поэзия окружающего, — он не художник, не поэт, он — бездарность». «Надо изображать жизнь как она есть — жизнь сама за себя говорит». Импрессионист устанавливал культ света. Домогацкий писал, что для импрессиониста важнее всего «зрительный образ предмета». Об оптическом восприятии действительности откровенно говорила Голубкина. Россо подчеркивал сугубо оптическое восприятие картины мира: «Впечатление, которое вы на меня производите, различно в зависимости от того, вижу ли я вас в саду или вижу вас среди группы людей в гостиной или на улице». «Тело находится в среде, которая оказывает на него влияние». Общение с натурой, став прямым, чувственным, начало сводиться к передаче светотеневого впечатления. Со своей установкой на верность природе импрессионисты-скульпторы скептически относились к достижениям предшествующей художественной культуры. Трубецкой говорил, что он «отрицает всякие классические формы и не подчиняется никаким авторитетам». «Я признаю в искусстве экспрессию жизни, а не тенденцию». Отрицая торжество идеи и воображения, он замечал: вот почему я не люблю Канову, Торвальдсена, Антокольского: они создавали какие-то идеи, а не изображали жизнь». Россо был еще последовательнее. Он поставил вопрос о том, кто ошибся: «бывшие до него» или он сам.

И решал этот вопрос тем, что критиковал всю историю скульптуры: египтяне боялись пустот, греки и римляне не знали единого пространства и т. п. Голубкина в своем трактате не вспоминает о памятниках прошлого. Пренебрежительное отношение к прошлому, к традициям, чего нельзя найти у Родена, заметно выделяло искания импрессионистов среди множества исканий рубежа веков.

Гузотто Р. Влияние Италии и Франции на скульптуру рубежа XIX-ХХ веков// Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 150-157

Импрессионизм в скульптуре

Импрессионизм в скульптуре — явление сложное, противоречивое. Для истории русской художественной культуры рубежа XIX века он значил довольно много, став на какой-то период целой школой пластического мышления. П. П. Трубецкой, много и долго работавший в России, представлял тип интернационального художника и последовательного скульптора-импрессиониста.

A.С. Голубкина была натура мятущаяся, развивающаяся как скульптор-импрессионист, но нередко и выходящая за пределы этого движения.

B.Н. Домогацкий полагал, что «А. С. Голубкина была у нас самым крупным представителем импрессионистической школы». А. Эфрос писал: «Голубкина стоит на высших ступенях скульптурного импрессионизма, которому у нас, в России, она дала едва ли не самое крайнее выражение». В творчестве Н. А. Андреева импрессионизм проявился меньше, приглушеннее, преимущественно задев область скульптурного портрета. Наконец, почти исчезнув ко времени Октябрьской революции, импрессионизм как слабая реминисценция стиля засветился ненадолго вновь

в 1920-е годы, оплодотворив в известной степени традицию камерного психологического портрета в советской скульптуре.  И хотя к сегодняшним дням заглохли все импрессионистические мотивы в пластике, выражения «импрессионистическая лепка», «импрессионистическая легкость фактуры», «фиксация мимолетного впечатления» остались в искусствоведческой лексике и пользуются вниманием до сих пор, постоянно напоминая о днях, давших толчок для развития современного мышления в пластических образах. Импрессионизм в скульптуре, получивший столь большое развитие в нашей стране, представляет и интересную теоретическую проблему. Противореча временами традиционным представлениям о специфике скульптуры, он обострял в целом всю проблематику художественного бытия этого вида искусства. В перспективе историко-теоретического суждения об импрессионизме в скульптуре строилась и данная статья. Автор ставил своей задачей не столько обсудить все аспекты проблемы, сколько назвать ее конкретные границы, ибо даже здесь мы встречаем еще много неясного, противоречивого и путаного. Импрессионизм в живописи, скульптуре, литературе, музыке, фотографии проявился в периоды, отделенные друг от друга иногда десятилетиями, что для динамики художественного процесса тех дней было исключительно большим хронологическим разрывом. Более того, в импрессионизме не видно закономерности исторического перехода от одного вида искусства к другому. Создается впечатление, что импрессионизм то вспыхивал, то затухал на протяжении весьма длительного, почти в полстолетие, периода, но внутренней универсальностью не обладал и потому ставил препятствие для вынесения единого суждения о его методе. Да, впрочем, существовал ли такой метод, общий для разных видов искусства, и нет ли в самом его названии некоторой доли условности?

Отметим, что в 1890-е годы намечается возврат к импрессионизму среди пионеров этого движения в живописи — у К. Писсарро, частично у К. Моне и О. Ренуара, которые десятилетием раньше в нем «разочаровались». «Декоративная» фаза позднего импрессионизма в живописи с катастрофической быстротой распространилась по странам Европы и в США. Однако видеть в импрессионистических мотивах, возникших в отдельных видах искусства рубежа веков, всего лишь проекцию методов работы живописцев в целом не приходится. Если разобраться серьезно, то только импрессионизм в скульптуре и живописи имел подлинно импрессионистический характер; для других искусств этот термин условен, скорее метафоричен или указывает на некий технический прием, равный «живописности». Известная общность живописи и скульптуры предопределили их подход к импрессионизму, хотя и в разные сроки.

Импрессионизм в скульптуре опирался и на специфические традиции того вида искусства, в рамках которого он развивался. Он чутко реагировал на переход от ваяния к лепке, на триумф станковой формы, на особое положение эскиза и этюда в системе подготовительных работ. Типологические соответствия с историей становления импрессионистической живописи здесь несомненны.

Скульптурный импрессионизм развивался в трех странах — в Италии, Франции и России. Италия стала местом его рождения, Франция — европейским центром, Россия — страной самой широкой творческой практики. Разъять историю импрессионизма в скульптуре по этим странам, значит, собственно, уничтожить ее вообще, ибо разве можно судить о явлении, не зная его истоков и не вспоминая об О. Родене, говорить о скульптуре рубежа веков, разве можно не учитывать опыт русских мастеров? М. Россо и П. Трубецкой сложились как скульпторы-импрессионисты в Италии, оба провели часть своей жизни во Франции, Трубецкой много и плодотворно работал в России, Голубкина ездила в Париж к Родену. На фоне упадка пластических искусств в Италии прошлого века творчество Россо гипнотизирует необычностью, в Париже импрессионизм по сравнению с деятельностью Родена кажется кратким и незначительным эпизодом, в России же он стал началом формирования новой пластической культуры, школой мастерства. Поэтому, если как определенное явление, импрессионизм в скульптуре нужно рассматривать в совокупности, то оценка его должна быть четко дифференцирована.

Для зарубежных исследователей импрессионизм в скульптуре — только творчество Медардо Россо. Итальянцы к нему относятся апологетически. У. Боччони в «Техническом манифесте футуристической скульптуры» (1912) называет М. Россо главным героем скульптуры рубежа веков. Б. Кроче, влияние которого на отдельные круги западной интеллигенции XX века было велико, отнесся к произведениям Россо благосклонно. Во Франции, Англии, Австрии и США в 1900-е годы искусство итальянского мастера было встречено с непониманием, чуть ли не как явление, выходящее за рамки искусства. Однако О. Роден, как известно, считал скульптора своим другом. После смерти Родена в 1917 году Г. Аполлинер назвал М. Россо величайшим из живущих современных мастеров, «забыв» А. Майоля и А. Бурделя и поставив итальянца в ряд с такими мастерами, как А. Архипенко, П. Пикассо, Ж. Липшиц и Ф. Дюшан-Вийон. Аполлинер ставил в заслугу Россо то, что он освободился от традиционного представления о скульптуре, создав автономный пластический язык, способный закреплять субъективные представления автора. Г. Рид в истории скульптуры XX века называет М. Россо в числе предшественников нового пластицизма наряду с О. Домье,

Э. Дега и О. Роденом 4.

К искусству М. Россо всегда приглядывались в России. О нем знали скульпторы. В журнале «Мир искусства» оповещалось о выставленных произведениях Россо в парижских осенних салонах. С. К. Маковский помещает заметки о его искусстве среди аннотаций в альбоме «Современная скульптура» (СПб., 1908—1911). Опыт М. Россо волновал теоретиков 1920-х годов, близких ГАХН. В 1930-е годы о нем пишет специальную статью Б. Н. Терновец5. В последующее время его имя постоянно упоминается в исследованиях о П. П. Трубецком.

В круге этой литературы формировались и оценки импрессионизма в скульптуре, который рассматривался и как упадок художественного вкуса, и повторение приемов живописи, н как формальный эксперимент. Русские и советские историки искусства обычно противопоставляют искусство М. Россо русской школе скульптуры как явление, могущее бросить своей крайностью тень на весь импрессионизм. Но, как писал И. Л. Маца, «его творчество не только много дает для понимания русских скульпторов-импрессионистов (и в первую очередь Трубецкого), но и вообще весьма показательно для общего хода развития скульптурного искусства в эпоху капитализма». Творчество М. Россо — только часть импрессионизма в скульптуре. И поэтому, привлекая материал русского искусства, соединяя то, что обычно разделялось, целесообразно вынести суждение и о М. Россо и о всех мастерах импрессионизма, лишь после анализа самого художественного явления, вне зависимости от того, кто какое место в нем занимал. Место каждого, как будет видно, определено самой исторической судьбой всего направления в целом.

Турчин В. Импрессионизм в скульптуре// Советская скульптура 75/ В.Турчин, М.,1977 С. 164-169

О некоторых тенденциях нашей скульптуры

Даже по меркам современности, когда историко-художественный процесс отличается высокой интенсивностью и подвижностью, полтора года – срок небольшой. Окидывая мысленным взором эту короткую временную дистанцию в развитии нашей скульптуры, не замечаешь ни резких скачков, ни четкого оформления новых, доселе не известных тенденций. Если оценивать художественный процесс в плане «движения стиля», то здесь скорее можно говорить о дальнейшем упрочении стремлений, зародившихся в предшествующие годы, чем о некой концепционной смене вех.

Другое дело, если посмотреть на тот же полуторагодовой срок в аспекте чисто фактическом. Здесь обнаружится немало примечательного, интересного, отнюдь не безразличного для судеб нашей скульптуры в целом. Так, за последние полтора года состоялось несколько важных выставок. Это выставка «Художники — новому городу», где наша скульптура, пожалуй, впервые программно заявила о своем желании прийти к некоему стилистическому единству с современной архитектурой; выставка «Московская керамика», ставшая своеобразной демонстрацией лабораторных поисков нашей камерной пластики; выставка «Скульптура и цветы», экспонатам которой (большей частью произведениям станковым) предстояло выдержать нелегкую проверку реальной пейзажно-бытовой средой.

За последние полтора года сооружено множество разнообразных памятников, среди них — памятник В. И. Ленину в Ташкенте (скульптор Н.        В. Томский), памятник Н. Пиросманашвили в Тбилиси (скульптор Э. Амашукелн), памятник Учителю в Торопце (скульпторы В. X. Думанян и Ю. Г. Орехов), продолжалось формирование архитектурных ансамблей новых городов Навои и Тольятти, где заметная роль отведен скульптуре. К 30-летию Победы над фашизмом во многих городах и селах страны были открыты новые монументы, увековечившие подвиг советских людей в Великой Отечественной войне и ставшие символом вечной благодарности народа тем, кто не вернулся с полей сражений. Вновь вспыхнувший интерес художников к военной «ел широко проявился и в станковой пластике, чему доказательством — скульптурная экспозиция Всесоюзной художественной выставки, посвященной 30-летию Победы. Серию важных выставок, состоявшихся за два последних сезона, завершила грандиозная экспозиция искусства социалистических стран.

Итак, хроника скульптурной жизни последних полутора лет богата, насыщена фактами и событиями. Но поскольку наиболее из них примечательным посвящены в этом сборнике специальные статьи, вернемся к прерванному разговору о стилистических тенденциях нашей сегодняшней пластики (хотя, как уже было сказано, их зарождение и относится к более раннему времени, нежели последние полтора года).

 

В тех критических статьях последних лет, где речь идет о скульптуре, все чаще проскальзывает слово «барокко». Этот факт свидетельствует о стремлении пишущих найти словесный эквивалент драматической активности и акцентированной личной окрашенности образа, ставшей в скульптуре довольно частым явлением. Разумеется, дальние исторические аналоги всегда условны, и едва ли можно говорить всерьез о каком-либо воскресении стиля барокко в наше время. Тем не менее потребность в термине «барокко», пусть как условном, рабочем, но все же знаменующем довольно определенный эстетический феномен, ощущается явно. И если вначале он мелькал как крылатое словечко применительно к керамической пластике (например, к работам Л. Сошинской), затем проник в область станковой скульптуры (скульптура А. Пологовой с ее драматичной архитектоникой), то ныне он нередко употребляется даже и в отношении монументальной скульптуры, а некоторые критики, как бы суммируя эти частные замечания, прямо говорят о тенденции необарокко в нашей сегодняшней пластике.

Рост этой тенденции особенно очевиден в скульптуре малых форм. Если на состоявшейся в 1972 году Первой всесоюзной выставке скульптуры малых форм работы необарочного характера на общем фоне выглядели несколько экстравагантно, то уже два года спустя, на выставке «Московская керамика», такие же работы воспринимались как нечто естественное, соответствующее сегодняшним вкусовым нормам и определяли собой лицо современного раздела экспозиции.

Чуткость малой пластики к новой тенденции можно объяснить двумя причинами. Во-первых, самой ее видовой природой, тем, что сравнительно с другими видами скульптуры она дает художнику больше возможностей для поиска, риска, пробы, эксперимента. Во-вторых, ее близостью к декоративно-прикладному искусству, в котором стремление срастись с дизайном довольно резко сменилось желанием противопоставить себя дизайну, а отождествление понятий «польза» и «красота» —представлением о них чуть ли не как об антонимах. Резкая активизация декоративного начала в декоративном искусстве, начавшаяся где-то в середине 60-х годов, повлекла за собой и усиление декоративности в малой пластике. Как изделие рукодельное, несущее на себе сильный отпечаток индивидуальных творческих усилий художника, проникнутое своеобразным эстетически-созидательным пафосом, произведение скульптуры малых форм претендует ныне на исключительное положение в современной предметно-бытовой среде с ее «машинным» характером, обусловленным технологией современной архитектуры и промышленного производства массовых изделий. Оно не только выделяется в этой среде духовностью, эмоциональностью, в нем овеществленными, но и утверждает свою самобытность, нестандартность в плане непосредственно визуальном. Характерными чертами скульптуры малых форм стали ныне ритмическое беспокойство, живописность, цветность. Произведения малой пластики увеличились в размере, усилилась их пространственная активность.

 

Процесс этот не лишен своих противоречий. Во-первых, утрачивая характер традиционной бытовой статуэтки, произведение скульптуры малых форм не приобретает конкретного архитектурного адреса; в результате малая пластика превращается в разновидность станковой (отличаясь от последней лишь более выраженным экспериментальным уклоном). Во-вторых, завоеванию живописности сопутствуют определенные утраты в сфере формы, структуры, архитектоники. Правда, там, где цвет и живописная композиция не разрушают объемного начала и не маскируют его отсутствия, а синтезируют с ним на новой основе, конечный результат выглядит убедительно. Достоинства и недостатки необарокко в скульптуре малых форм особенно наглядно продемонстрировала выставка «Московская керамика». Среди представленных там произведений, связанных с новой тенденцией, в числе удачных были композиции В. Малолеткова, живописные, но строгие в своей изобразительности. В них есть и гибкость объема, и изощренная дифференцированность рельефа, и работа «на объем» тактично вводимого цвета. Особенно убедительны натюрморты, в которых художник напоминает нам об острой эстетической значимости заурядных вещей.

А в произведениях В. Космачева фантазия обычно преобладает над пластикой, впечатление графической суховатости форм не смягчается остротой композиции и силуэта. Впрочем, и у Космачева встречаются работы, где художника влечет пафос лепки и где ощущается сила объема, подчиняющего раскраску (например, ансамбль «Цветы» — декоративный чайник с кружкой). Бьющая через край живописная экспрессия иногда порождает дробность форм в работах Л. Сошинской («Музыкант-эксцентрик»); но там, где цвет, ритм и объем приведены в равновесие, возникает эффект эмоциональной насыщенности, пластической активности («Кот»).

Даже художник такого мощного пластического дарования и высокого вкуса, как А. Пологова, не устояла против тенденций всепоглощающей живописности. Ее новая работа «Керамика и керамисты», ритмически усложненная и запутанная, явно уступала показанному на той же выставке более старому «Разговору».

Отмеченные недостатки новой тенденции свидетельствуют скорее об обычной трудности становления нового, чем о ложности самой тенденции. Сегодня рано произносить ей окончательный приговор: пока она еще с полемическим задором себя утверждает, пора ее художественной зрелости не настала.

Опыт малой пластики говорит о том, что необарокко зародилось в результате функционально-видового разделения дизайна и декоративно прикладного искусства. Но, разумеется, дело не сводится к одному лишь этому фактору. Необарокко возникло и как некий поиск духовно сложного, неоднозначного, порой драматичного образа, восходящий своими истоками к середине 60-х годов, когда появились такие принципиальные в этом отношении произведения станковой и монументальной скульптуры, как портрет М. В. Юдиной работы А. Пологовой, рельеф «Символы искусств» Ю. Александрова, портрет скульптора А. Богословского с женой работы Д. Шаховского. Эти работы ознаменовали начало разрыва с однозначным, в известном смысле плакатно-статическим монументализмом скульптуры рубежа 50—60-х годов и открыли перспективу развития искусству, гораздо более духовно емкому. Композиции наполнились движением, борьбой и взаимопроникновением объема и пространства, резкими контрастами света и тени; контуры и силуэты утратили прежнюю плавность и замкнутость, сделались более прерывистыми, угловатыми, нервными; заложенные в предметной структуре изваяния тектонические усилия обнажились, стали элементом художественного языка; взаимоотношения нагрузки и опоры приобрели характер драматического столкновения. И если в конце 50-х годов образцами пластической организации скульпторам представлялись изваяния Матвеева, Майоля, то с середины 60-х годов все большее внимание начинает приковывать опыт Бурделя, Джакометти, Манцу — мастеров «динамической пластики».

Здесь нет ни нужды, ни возможности прослеживать все перипетии становления и вызревания необарочных тенденций в станковой скульптуре конца 60-х — начала 70-х годов. Но нельзя не сказать, что на выставках последних полутора лет эти тенденции проявили себя и заметно, и довольно убедительно. В частности, на «Выставке пятнадцати…». Ныне скульпторы гораздо тоньше чувствуют и полнее используют те выразительные возможности, которые таит в себе пространство как композиционный фактор скульптуры: цезуры между фигурами, пустоты среди масс. Судя по работам В. Вильвовского, А. Марца, Н. Богушевской, эти «пустоты» отнюдь не инертны. Так, в портрете А. Грина работы Вильвовского, благодаря тому, что «воздух» пространства нарушает компактность композиции, ее статическое равновесие приобретает динамический подтекст, конечная гармония воспринимается как итог напряженного взаимодействия масс и пространственных промежутков, а за строгостью и спокойствием внешнего облика и предметного бытия фигуры проступает недвусмысленная драматическая подоплека. Точно так же в многофигурных анималистических композициях Марца за живописной непринужденностью расположения фигур кроется жесткая детерминированность их пространственных взаимоотношений: цель скульптора — создать острый, «синкопический» линейно-силуэтный ритм, как бы несущий в себе драматическое дыхание самой природы.

Более активным, напористым становится пространство — и как бы в ответ дополнительную силовую экспрессию обретает объем. Уплотняется, делается более весомой его масса. Пластическая трактовка объема в подобном духе особенно характерна для Вильвовского. Остроту взаимодействия объема с пространством он усиливает напряженностью парадоксальной архитектоники, создавая зрительный перевес нагрузки над опорой (портрет доктора), сознательно смещая центр тяжести фигуры, нарушая ее стереотипные пропорции («Клоун с шаром»).

Итак, если в скульптуре малых форм нарастание необарочных тенденций можно объяснить переменой в характере предметно-эстетического творчества, то в станковой пластике аналогичное движение имеет в основном мироощущенческий смысл: на так называемых необарочных произведениях лежит печать сложности духовного бытия человека наших дней.

На стилистику монументальной скульптуры последних лет повлияли оба эти фактора. Стремление к эмоциональной индивидуализации и эмоциональному насыщению среды жизнедеятельности современного человека переплетается здесь с поисками духовной многозначности художественного образа. Меняется образный строй памятников: на смену сдержанности в выражении чувства, считавшейся еще лет пять назад чуть ли не эталоном хорошего вкуса, приходит яркий и даже броский порыв. В соответствии с этим пластическая структура памятников усложняется, главной особенностью их декоративизма вместо слитности, обобщенности контура становится подчеркнуто острая динамика. Процесс этот приобрел широкий характер, коснулся хотя и не всех, но многих школ советской скульптуры. Даже латышская пластика, в которой традиции строгого монументализма, казалось бы, незыблемы, не осталась в стороне от новых веяний, о чем свидетельствуют последние мемориальные работы А. Гулбиса. Эти веяния проявились и в скульптуре москвичей и ленинградцев. Так, напористая динамика композиции и силуэта, известный эмоциональный нажим, придающий образу черты драматизма, присущи монументу «Дружба народов», сооруженному в Ижевске московским скульптором А. Бургановым вместе с архитектором Р. Топуридзе. Печатью необарочной экспрессии отмечены и композиции С. Рабиновича «Вечное движение» и «Древо жизни» для города Тольятти. Напряженность эмоции, лежащей в основе образа, выразил пластически несколько иначе — не через внешнюю динамику, а через активность архитектоники изваяния — недавно умерший скульптор А. Зеленский, выполнивший эскизы пилонов городских пропилеев и эскизы фонтанов для того же Тольятти.

Возможно, кто-либо из читающих эти строки усомнится в том, что автор говорит действительно о чем-то новом в нашем искусстве. Резкость движений, композиционная динамика, эмоциональная насыщенность… Разве всего этого нет, например, в памятнике генералу М. Ефремову в Вязьме работы Е. Вучетича? Или в его же мемориале на Мамаевом кургане в Волгограде? Или в установленных на Волго-Донском канале конных статуях работы Г. Мотовилова? И вообще, не просто ли наша скульптура возвращается «на круги своя»?

Если не спешить с выводами и не ограничиваться в своем суждении о предмете первыми впечатлениями и поверхностными аналогиями, то на все эти вопросы надо ответить отрицательно. В скульптуре 2-й половины 40-х — 50-х годов (сюда же должны быть отнесены и работы, выполненные в ее традициях в более поздние годы), эмоциональная приподнятость и драматическая насыщенность выступали в форме взволнованности повествования, аффектации позы и жеста, патетики акцентированной натуральной детали. Ныне же патетика возникает как плод определенной организации самой пластической структуры.

Показательно, что в монументальной скульптуре четвертьвековой давности главным средством для выражения величия и серьезности чувств считался внушительный размер памятника. Он впечатлял количественно, он позволял скульптору больше рассказать, растолковать, перечислить. Сейчас же, напротив, все чаще говорят о том, что даже небольшой объем, если его пластическая и архитектоническая организация продуманна и точна, способен и чисто визуально «держать» большое пространство и быть его духовно-эмоциональным центром. И в качестве классического примера такого решения обычно вспоминают памятник А. В. Суворову работы М. И. Козловского, стоящий на Марсовом поле в Ленинграде. Что же касается традиционного «гигантизма», теперь все чаще раздаются критические замечания в его адрес.

Приведем лишь одно из них: «…Размеры — категория эстетическая, пользоваться ими надо очень деликатно, исходя из особенностей места, из задачи».

Динамика сегодняшней скульптуры отличается по характеру и от динамики скульптуры «сурового стиля». На рубеже 50-х — 60-х годов было создано немало работ, отмеченных специфической стремительностью ритма, таких, как «Камчатские рыбаки» Д. Шаховского, «Керамисты» Ю. Нероды, «Чувашские колхозники»

И. и Ю. Александровых. И сила, и слабость этих работ — в экспрессии лаконизма. В наши же дни скульптура овладевает экспрессией сложной диалектики, взаимопроникновения объема и пространства.

Ныне пространство перестало быть пассивным элементом композиции, неизбежно сопутствующим физическому бытию скульптуры. Оно обрело эстетическую активность, стало одним из средств художественной выразительности и если и не сделалось равнозначным объему, то уж, во всяком случае, обрело способность вести с ним визуально ощутимую полемику. Симптоматично, что за последние годы всеобщим увлечением стали выставки скульптуры на открытом воздухе, которые обычно проходят под лозунгом «скульптура и природа». На этих выставках демонстрируются не только произведения садово-парковой скульптуры в точном и узком смысле этого слова. Здесь появляется и много работ, создававшихся как произведения станковой пластики, и даже образцы скульптуры малых форм. Авторы и эксиозиторы как бы проверяют их пространственную жизнестойкость, их способность утвердить себя в реальном пейзажнопредметном окружении.

 

Внедряясь на практике, новое понимание пространственного бытия скульптуры находит отражение и в высказываниях критиков, и в рассуждениях теоретиков. Вот, например, что пишут С. Кудинова и Е. Петоян, рецензируя всесоюзную выставку «Скульптура и цветы»: «…пространственная среда парка активна и по форме и по содержанию. Много впечатлений получает зритель и от окружающего фона, состоящего из деревьев, зелени газонов и цветников. Активны элементы среды: сооружения, малые формы, элементы благоустройства, которые часто несут художественный смысл, выражая индивидуально-образный стиль среды. Существует еще и специально организованная информация.

Все это предъявляет определенные требования к парковой скульптуре. Именно в парке оправданы и необходимы крупномасштабные композиции, подчеркнутая динамика материала и форм, усиление отдельных элементов, контрастные цветовые сочетания, подчеркнуто выразительная трактовка образов и т. д. Банальность скульптуры делает ее лишней в среде».

В этом высказывании, не лишенном известной полемической односторонности, ярко отразились сегодняшние стилистические и вкусовые устремления. И если поначалу тенденция необарокко складывалась стихийно, сегодня она уже ищет теоретических обоснований.

Хотя необарокко заявляет о себе многообразно и настойчиво, оно не является для сегодняшней скульптуры единственным направлением поиска. Приверженность к необарокко характерна в основном для скульпторов среднего поколения, что логично вытекает из всей их творческой эволюции за последние десять лет: отходя от первоначальных принципов «сурового стиля», они искали духовной глубины и драматической насыщенности образа, стремить не утратить его эмоциональной остроты, публицистичности, активной обращенности к зрителю.

В ином ключе работают скульпторы, впервые заявившие о себе активно на рубеже 60—70-х годов. Правда, пока на общем фоне их поиски звучат «под сурдинку». Но не исключено, что со временем именно эта линия нашей сегодняшней скульптуры выйдет на первый план. Приглядимся же к ней попристальнее. Среди скульпторов, выставляющихся сравнительно часто, ярче всего выражают эту линию В. Клыков и Л. Баранов. И хотя их художественные почерки отнюдь не схожи, их сближает некая общность принципиального пластического «хода».

В основе работ и Клыкова, и Баранова всегда ощущается обобщенная и крепкая структура.

И для того и для другого ваяние — это прежде всего предметно-эстетическое творчество и лишь во вторую очередь изображение чего-то. Убедительность предметно-пространственного бытия произведения как бы оказывается непреложным условием для того, чтобы оно могло успешно выполнять изобразительную задачу. Теоретики пространственных искусств справедливо отводят скульптуре промежуточное место между архитектурой и живописью, находя у нее черты как той, так и другой. На практике, однако, два начала скульптуры — архитектоническое и живописно-изобразительное — редко пребывают в идеальном равновесии; обычно одно из них преобладает. В частности, у Клыкова и Баранова пластико-тектонической организации объема отводится главная, определяющая роль. Вместе с тем в их работах остро, даже парадоксально сочетаются сила вещной структуры и тщательная проработка поверхности. Баранов на крепко скроенные формы своих произведений накладывает тонкую графичную прорись. Клыков, предпочитающий работать в камне, ценит в нем не только экспрессию монолита, в каждом случае по-своему определяющую конфигурацию изображения, но и прихотливость текстуры — изысканную, напряженную, а то и драматичную игру прожилок, выщербин, выветренностей, сколов.

Такой тип художественного мышления во многом родствен сегодняшней молодежной живописи, в своей основе философичной, стремящейся найти некие формулы широких жизненных явлений, тяготеющей к строгим, даже несколько отвлеченным построениям в духе канонов старого искусства, но в то же время всегда в себе содержащую некий комплекс остро увиденных и тщательно написанных жизненных деталей, которые придают образу-формуле неожиданную, пронзительную конкретность. Рационалистическая строгость такого искусства ставит его в ряд неоклассических явлений в художественной культуре XX века. В то же время здесь нет прямого возврата к неоклассике Матвеева или раннего Чайкова. Советские скульпторы старшего поколения приходили к возрождению античных структур индуктивным путем: отталкиваясь от натуры, от конкретного факта, ища романтически-возвышенного претворения его красоты и жизненной яркости. Что же касается художников 70-х годов, для них классическая каноничность структуры есть средство прояснить, по возможности сделать общепонятной и общезначимой некую систему представлений, некий широкий мироощущенческий комплекс. Впрочем, в скульптуре названная тенденция выражена пока слабее, чем в живописи, и судить о ее истоках и перспективах еще не легко.

В рамках одной статьи, даже пространной, нельзя воссоздать все грани и стороны художественной жизни полутора лет. Автор не стремился выступить как летописец: хроникой, освещающей с необходимой систематичностью все примечательные факты в развитии нашей скульптуры-75, окажется сборник в целом. Да и в разговоре о явлениях, направлениях и тенденциях хотелось привлечь внимание читателя к тому, что растет, зреет, не останавливаясь на том, что уже давно определилось и потому хорошо ему известно.

Искусство развивается, не стоит на месте. Каждое новое поколение художников, не удовлетворяясь рецептами, унаследованными от прошлого, решает по-своему вечную проблему «искусство и жизнь». Но важно, чтобы каждый раз в решении этой проблемы ощущалось горячее дыхание современности. Удовлетворяет ли нас сегодня в этом смысле скульптура? И да, и нет. Да, потому, что она предлагает нам посмотреть на жизнь в новых аспектах, освобождая нас от стереотипного взгляда на вещи. Нет, потому, что она в большей мере ставит вопросы, чем их решает, потому, что намерений сегодня больше, чем достижений. Однако здесь нет оснований для пессимизма. Активность творческих поисков, серьезность выдвигаемых задач, высокий профессиональный уровень работы большой группы мастеров скульптуры, а главное — ощутимое в этой работе настойчивое, заинтересованное осмысление современности позволяют нам с уверенностью смотреть в будущее.

Лебедев В. О некоторых тенденциях нашей скульптуры//Советская скульптура 75/ В. Лебедев, М.,1977 С 83-88

Скульптор Вадим Трофимов

Вадим Вадимович Трофимов принадлежал к следующему после В.А. Ватагина и И.С. Ефимова поколению художников, поколению немногочисленному, учившемуся у этих корифеев анималистки, продолжавшему и развивавшему заложенные ими традиции. К анималистке Трофимов пришел благодаря двум жизненным об­стоятельствам. Первое — любовь к лошадям, которая привела пятнадцатилетнего подростка на ипподром, где он работал жокеем; второе — встреча с В. А. Ватагиным. Последний сыграл в жизни Трофимова огромную роль.

С любовью и нежностью вспоминал Трофимов о Василии Алексеевиче. Когда, будучи еще ребенком, он впервые встретил Ватагина, то понял, что этому человеку нельзя солгать — он все видит. «Это смущение я сохранил на всю жизнь, так как вся моя жизнь связана с этим замечательным человеком. Он был моим первым наставником в рисовании, скульптуре и массе житейских проблем; я всегда находил в нем по­мощь в тяжелые минуты жизни и поддержку в разочарованиях от неудач в попытках «творить», — пишет он.

Семнадцатилетним юношей начал Трофимов учиться рисовать и лепить у Ватагина. Вскоре Ватагин привлек его к деятельности в Государственном Дарвиновском музее. На первых порах он руководил своим учеником при выполнении им живописных и графических работ, вскоре тот стал выполнять самостоятельные задания. Это было в 1929 году. Впоследствии Ватагин напишет Трофимову: «Мне очень радостно было прочесть о той роли, какую я играю в Вашем художественном развитии и организации Вашей жизни. Конечно, излишней подражательности следует избегать, но пройти через нее может быть и нужно в какой-то степени. Тем более, что Вы еще так молоды. Опасности застрять на ней у Вас, конечно, нет. Вы еще успеете ее преодолеть и выйти на собственный путь. И я не сомневаюсь, что по дороге анимализма Вы пойдете значительно дальше меня. В Ваши годы я совсем слабо ковырялся. Вы умеете работать. Работайте и впредь над собой и над усовершенствованием Ваших возможностей».

В 1933 году Трофимов уехал в Харьков и поступил там в Художественный институт, одновременно работая в штате городского зоопарка в качестве художника. В 1935 году его пригласили в Тифлис на строительство входных ворот в зоопарк. Все эти годы связь с Ватагиным не прерывалась. Его письма проникнуты заботой о своем ученике, желанием привлечь его к творческой работе наравне с собой и другими анималистами. «Как жаль, что Вас нет!» —сетует он, узнав, что для оформления входных ворот Московского зоопарка будут заказывать три круглые скульптуры.

До самых последних дней своих следил Ватагин за художественным развитием

Трофимова, даже писал о нем. Трофимов же уверенно выходил на самостоятельный путь. Он всегда был удивительно моторным, работоспособным человеком. Его творческий потенциал, казалось, был неиссякаем. Станковая графика, иллюстрирование книг и журнальных статей, очерков, посвященных живой природе, а в годы Отечественной войны (до 1943 года, когда его мобилизовали в действующую армию) — сотрудничество в «Окнах ТАСС», издательствах «Искусство» и «Советский график», там выпускались агитплакаты и лубки; эта работа шла параллельно с его деятельностью скульптора, начало которой приходится на время его пребывания в Харькове, где он создал для входных ворот зоопарка несколько круглых скульптур и барельефов.

В 1937 году мы вновь видим Трофимова в Дарвиновском музее. Профессионально уже более опытный, он иллюстрирует труды по зоопсихологии Н. Н. Ладыгиной- Котс, труды П. А. Мантенфеля, Н. И. Бобринского, Н. И. Лаврова. В течение трех лег он вылепил также более сорока скульптурных экспонатов, вошедших в посто­янную экспозицию музея. Согласно поставленной задаче — все это произведения, отвечающие по назначению научным целям. Зоологическая объективная точность.

Достоверность — вот главные критерии работ, которые Трофимов делал для Дарвиновского музея. Но рядом был Ватагин с его огромным опытом, с его продуманной и выстраданной проблемой отношения научной иллюстрации и художественного образа, с его откристаллизовавшейся точкой зрения: и для научной иллю­страции — будь то в графике, будь то в скульптуре — можно найти художествен­ную форму, и тогда научный экспонат становится произведением искусства. К такому идеалу и стремился молодой художник.

Позиция учителя влияла на ученика. В скульптуре 30-х годов он, правда, не углубляется в образ, но в сухом натурализме его упрекнуть нельзя. Его звери выполнены в большом соответствии с натурой, в них есть подробности, которые можно было опустить, но молодому скульптору удается избежать перечисления, протокольности.

Было бы ошибкой недооценивать этот род деятельности — не только для науки, для общества, но и для самого художника. Именно работа в Дарвиновском музее в большой мере заложила фундамент, позволивший ему впоследствии открыть новую, неожиданную страницу своего творчества, нарушить границы, продиктованные натурой, и принять в арсенал своих средств приемы декоративного искусства.

Наряду с Дарвиновским музеем был еще один объект, где мог применить свои силы скульптор-анималист, — Всесоюзная сельскохозяйственная выставка 1939 года.- Здесь в 1938 году Трофимов работал над оформлением павильонов анималистиче­ской скульптурой вместе с Ватагиным, Никольским, Флёровым. На ВСХВ условия работы были еще более сложными, чем в музее. Не говоря уже о крайне сжатых сроках, критерии методистов выставки умещались в пределах «похоже — непохоже». Требование внешнего сходства с натурой, иллюстративности, подробностей иссушало многие замыслы и толкало скульпторов на компромиссные решения.

Конечно, не только сотрудничество с наукой, но и постоянная работа с натуры позволила Трофимову в совершенстве познать мир живой природы. Художник много рисовал, и не только в зоопарке, он больше любил заповедники, часто в них бывал — в Аскании-Нова, в Кандалакшском, Лапландском, Воронежском и других, привозя каждый раз множество зарисовок. Его карандашные наброски, виртуозно свободные, легкие, источают особое очарование. Конечно, для художника это была тренировка глаз и руки, накопление рабочего материала впрок, но для нас они обладают самостоятельной художественной ценностью. Чаще всего не в завершенных иллюстрациях или станковых листах, а именно в этих живых, непосредственных рисунках с наибольшей силой и очевидностью выступает талант анималиста.

В 1939 году происходит знаменательное в жизни молодого художника событие: он принимает участие в 1-й выставке художников-анималистов, приуроченной к 75-летию Московского зоопарка. Для него это тоже была самая первая выставка, и он был самым младшим среди ее участников. Тридцать его графических листов и девять произведений скульптуры заняли свое место рядом с работами В. А. Ватагина,

И. С. Ефимова, Д. В. Горлова, С. М. Чуракова и других анималистов.

Скульптура Трофимова была представлена небольшими эскизами животных («Макака», сухая глина; «Волк», крашеный гипс; «Бизон», гипс, и др.) и тремя большими фигурами, принадлежащими Дарвиновскому музею («Лапундер», «Казуар», «Джейран», все в крашеном гипсе). Знание натуры выражалось в достоверности целого, но всем произведениям недоставало более острого творческого переосмысления. Художник и сам это ощущал, однако потребовалось время, чтобы в его искусство влилась свежая струя. Внутренняя потребность обновления своего скульптурного творчества, а также вся ситуация в культурной и художественной жизни 60-х годов наталкивали Трофимова на поиски каких-то новых художественных решений, пластических приемов, новой техники исполнения. В этом направлении подсознательно работали его «двигатели» — и скульптурные, и графические.

Художник с одинаковой интенсивностью работал и в том и в другом виде искусства, но «графическое начало» было в нем все же сильнее. И как это ни парадоксально, именно благодаря ему он нашел свой индивидуальный почерк, свой стиль в скульптуре. К этому он пришел постепенно, накапливая багаж, сохраняя в твор­ческих кладовых памяти все то, что в один прекрасный день понадобится и найдет применение. Этот «прекрасный день» наступил в 1968 году, когда приятель-художник попросил вырезать из бумаги слона. Трофимов выполнил просьбу, еще не подозревая, что подошел к новому творческому этапу: он нарисовал на бумаге слона в распластанном виде, вырезал его, сложил так, чтобы фигурка могла стоять, — графику он перевел в трехмерное изображение. Отсюда берет начало его металлическая скульптура «по выкройкам».

Скульптуры в ином материале и иной технике Трофимов уже до конца своих дней не делал. В произведениях, выполненных в листовом металле, совершается какое-то удивительное слияние всех граней творчества художника. Искусство его как бы приходит к общему знаменателю: точность научного видения соединяется с художественным обобщением, графическая плоскость, силуэт наполняются объемом, пластический язык обретает декоративную выразительность.

Сначала Трофимов выкраивал фигурки только из бумаги: надрезая и вырезая сложенный лист с разных сторон, отгибая разные части, получал трехмерное изображение животного, способное держаться «на собственных ногах». От бумаги он вскоре перешел к металлическому листу — медному, железному, стальному. Но пер­вая мысль всегда фиксировалась в бумаге. Такие бумажные выкройки сохранились в архиве художника, по ним видно, как он умел создать фигурку, целиком вырезая ее из листа, ничего не выкраивая отдельно, ничего потом не приваривая, не добавляя никаких деталей. Делалось это с фантазией и мастерством. Но был у Трофимова и иной метод, когда выкраивалось несколько самостоятельных частей, соединявшихся незаметными сварными швами.

Как известно, листовой металл, проволоку, полосы металла широко применял в своем творчестве И. С. Ефимов. Впрочем, и до него существовала скульптура из металлического листа: вспомним хотя бы зооморфные сосуды древних греков. Но каждый мастер не только находит в практике своих предшественников нечто нужное, полезное для себя, а обязательно вносит в нее что-то свое, отличительное, неповторимое.

Выкроенные из листового металла фигуры и маски животных, декоративные решетки, выполненные Трофимовым, обладают индивидуальным колоритом, их автор узнается сразу и безошибочно.

К числу первых произведений «по выкройкам» относятся созданные в 1968 году «Северный олень», «Носорог», «Як» и «Павианы». Эти произведения отличает прежде всего статика композиции, основательная, монументальная, даже величественная.

Как маленькие идолы, торжественно-застыло восседают «Павианы»; остановился, как вкопанный, «Олень», красуясь своей венценосной головой; прочно врос в земную твердь «Носорог», и лишь в фигуре «Яка» этой запрограммированной статики не­сколько меньше: ее нарушают надрезы металла по краям, обозначающие длинную свисающую шерсть животного (этот мотив будет впоследствии развит в другой фигуре «Яка» — лежащего, где еще более подвижная, волнистая, с неровным зубчатым краем металлическая бахрома с ее броской декоративностью становится основным элементом образа).

У каждого анималиста не только свой способ изображения, но прежде всего свой способ видения животного. Для одних оно — данный, совершенно определенный индивидуум, единственный в своем роде. Трофимов же относится к тем мастерам, для которых представители фауны воплощали пластичность и гармонию движения, выражали красоту природы. Серию созданных им на протяжении 60—70-х годов образов хочется назвать символами, столько в них концентрации внутренней сущности и обобщенности формы. Вместе с тем они вовсе не так далеки от натуры, как может показаться, и подчас некая деталь, черта, взятая у натуры, предельно конкретизирует образ. Например, «Носорог» изображен художником не какой-то, а индийский, так называемый панцирный, именно эту разновидность отличают типичные складки кожи, как бы наплывающие одна на другую, что напоминает рыцарские латы (откуда и название). Среди цейлонских рисунков художника есть один, сделанный с натуры и изображающий стадо обезьян под раскидистым деревом. Не­которые из них сидят, их позы мы узнаем в фигурках «Павианов». «Павианы» сделаны по одной выкройке, они абсолютно идентичны, и эта повторяемость усиливает ощущение неподвижности, придавая композиции особую остроту.

Б этот же период (1968—1969) Трофимов начинает работать над изображениями птиц. В трактовке пернатых у художника заметно больше скульптурности, пластич­ности объема и, пожалуй, иногда сильнее влияние натуры. Последнее особенно за­метно в двухфигурной группе «Журавли» (1969). Ритуальный танец птиц, как и в природе, наполнен грацией и упругим ритмом, движение перетекает от одной фи­гуры к другой, сообщая композиции цельность и музыкальность. Не случайно «Журавли» установлены в качестве декоративной скульптуры в Купавне.

«Журавли»— это своего рода пролог к одному из самых поздних произведений скульптора — фигуре «Фазана» (1968). Но при ощутимой близости подхода к обеим работам есть и существенное различие, которое определяется творческой эволюцией художника: в «Фазане» больше художественного переосмысления, декоративности, отсутствует детализация в той степени, в какой она присуща «Журавлям». «Фазан» очень хорош: найденность движения, композиционное совершенство, золотистый оттенок латуни, драгоценное мерцание бликов отвечают царственной красоте птицы и дают яркий образ, превзойденный по силе выразительности самим художником лишь однажды — в «Марабу», выполненном из вороненой нержавеющей стали.

В творческом наследии скульптора этой работе, выполненной за четыре года до появления «Фазана», следует отдать пальму первенства. На IV выставке художников-анималистов Москвы она была среди лучших. В ней все удачно, все проникнуто творческой фантазией и мастерством — от формы выкроек и способа соединения их до мельчайших деталей.

Выкройка — это, пожалуй, всегда самое сложное и в замысле, и в решении. От того, из каких частей компонуется объем, в каком месте и каким образом эти части соединяются друг с другом (мы имеем в виду не скрытые от глаз зрителя хитроумные, тщательно закамуфлированные швы, а открытые сочленения, определяющие строение фигуры со всеми ее особенностями), зависит художественная достоверность образа.

В «Марабу» много находок. Сколько изобретательности проявил скульптур, когда придумывал ноги, как они выразительны, как убедительно вырастают из туловища, как замысловато, изгибается, сплетается мощный стальной прут в коленном суста­ве, в лапах! Сколько творческого воображения и смелости в решении глаз про­стыми круглыми дырочками!

В «Марабу» очень тщательно продумана и выполнена фактура. Контрастные сопоставления гладкости мощного клюва с прочеканенной поверхностью оперения (при этом следы инструмента, варьированные в разных местах, вовсе его не имитируют!), декоративное решение отдельных вырезанных перьев — все это вместе с позой птицы, скомпонованной на простой квадратной плитке, создает образ, предельно вырази­тельный в своей правде и декоративности. В «Марабу» присутствуют и характер хищника, и близость к натуре — в лысоватой голове, ощущении плотности и силы сложенных крыльев, в суровой замкнутости птицы. Но в этом образе нет ничего лишнего, второстепенного. Воистину муза художника держала над ним венец, когда ой создавал «Марабу»!

В 1973 году Трофимов выполняет в технике выкройки серию «масок» животных.

Это настенная скульптура, по существу высокий рельеф, где роль фона выполняет стена. Острая характерность образов в целом при орнаментальности деталей в масках «Архара», «Бизона», «Кабана» и других, остроумная конфигурация отдельных частей выкроек в который раз обнаруживают выдумку художника. При одинако­вости приема изображения получились разнохарактерные, с оттенком гротеска, даже басенного начала. У каждого свое выражение: надменное — у «Льва», настороженное, чуткое — у «Бизона», и самый удачный, какой-то забавно-взъерошенный, го­товый ринуться вперед и вместе с тем чем-то удивленный — «Кабан».

Увлечение Трофимова декоративными решетками началось в 70-х годах. Он выполнил их немало для целого ряда общественных интерьеров, но наиболее значительные—для административного здания бобрового Воронежского заповедника (1975— 1976). (Здесь же находятся четыре «маски»: «Зубр», «Косуля», «Медведь», «Кабан».) Приступая к работе для Воронежского заповедника, Трофимов имел уже за плечами первый опыт: проект, к сожалению, не реализованный, оформления въезда и входа в здание издательства «Просвещение». Принцип здесь был найден простой и убедительный- как в букваре: возле каждой буквы алфавита располагалось растение, животное или предмет, чье название начинается с данной буквы (А — аист, Ф — филин, Ц—цветок…). Буквы и изображения размещались на вертикальных прутьях как будто произвольно и хаотично, на самом же деле подчиняясь строгой композиционной логике.

Конечно же, с точки зрения художественного качества, воронежские решетки стоят на новой ступени.

Каждая из двенадцати ажурных композиций, укрепленных на окнах или на фоне стены, представляет собой самостоятельную картинку природы: рыбы в водорослях, бобры под водой, летят и плывут лебеди, лани бредут сквозь лес, лоси отдыхают и т. д. Металлический прут выполняет роль линии, очерчивающей контуры, заполняющей силуэт внутри и образуя решетчатое переплетение.

По существу, здесь использован принцип скульптурной графики И. С. Ефимова, но с иным функциональным назначением и развитый в сторону композиционного усложнения. Ефимов, выполняя одно- или двухфигурные изображения, иногда с элементом природы, располагал их свободно в парке, создавая эстетический акцент в пейзажной среде. Задача скульптурной графики Трофимова — внесение декоративного элемента в интерьер и экстерьер здания. Решетки, укрепленные на окнах, являются в то же время связующим звеном между пространством интерьера и природным окружением, они поддерживают и стабилизируют эту связь, придавая интерьеру особый, запоминающийся колорит и современное звучание.

От нерушимой приверженности натуре, законам живой природы в скульптуре раннего периода до декоративных произведений последних десятилетий — такова амплитуда творческого развития и таланта В. В. Трофимова. Ему посчастливилось преодолеть барьер, что удается не каждому анималисту. Сложность создания декоративного анималистического произведения заключается в том, что очень легко нарушить какие-то невидимые, порой трудноуловимые границы, когда работа теряет связь со своим прототипом и назвать ее анималистической уже нельзя. Конечно, это не препятствие для художника, которому все равно, в каком жанре работать, но подлинный анималист никогда не пренебрегает основой своего творчества, а станет искать способ, при котором сохраняются и суть образа, и его декоративное воплощение.

Трофимов нашел свой способ, свои пути решения этой дилеммы, и в этом значение творчества художника для советской анималистки. В заключение необходимо отметить, что Трофимов не только работал творчески, но в 70-х годах приложил много сил к тому, чтобы наладить регулярное устройство анималистических выставок, сначала московских, а потом и в масштабе Российской Федерации. Жанр анималистки, не столь популярный, сколь он того заслуживает в нашем искусстве, во многом благодаря выставкам обрел свой статус и начал привлекать молодежь. Эту заслугу В. В. Трофимова также трудно переоценить.

Тихонова В. Вадим Трофимов// Советская скульптура/ В.Тиханова, М.,1984 С.148-159

Скульптор Михаил Грицюк

На рубеже 1950—1960-х годов в советской скульптуре происходило как бы подведение итогов длительного стилеобразующего процесса. Постепенно проявлялись и совершенно новые тенденции. Композиционно-пластический канон, господствовавший в скульптуре предшествующего периода, начал разрушаться. Скульпторы шли вглубь, пробиваясь сквозь «каноническую» форму к живым истокам современных мыслей, идей, чувств. Да и сама форма постепенно теряла жесткость, «прямизна» единственного течения превращалась в широкую дельту, творчество разных мастеров стало многими руслами «впадать» в единое «море» социалистического искусства. Преодоление инерции пластического мышления, особенно отчетливо, пожалуй, выраженной в украинской скульптуре, еще только начиналось, когда в ней возник «феномен Грицюка». На первых порах творчество его показалось многим вовсе чужеродным, вроде бы даже демонстративно-эпатажным. В украинском ваянии в то время, наряду с В. Бородаем, А. Белостоцким, А. Ковалевым, Г. Кальченко, В. Знобой, В. Полоником, А. Скобликовым и другими, работающими в добротно реалистической, традиционной манере, уже в полную силу проявили свои яркие, расшатывающие или вовсе отрицающие канон индивидуальности Б. Довгань, В. Клоков, И. Коломиец, Э. Мысько, О. Рапай-Маркиш, Н. Рапай, В. Шатух, Н. Ясиненко; наметились выходы в некий новый тип пластики у Н. Дерегус, Г. Мохринской, В. Миненко, Ю. Синькевича, А. Фуженко… Совсем по-новому, с удивительной внутренней свободой стал работать такой мастер старшего поколения, как Я. Ражба.
И все-таки то, что в середине 60-х годов показал Михаил Грицюк, было чем-то непривычно новым и смелым.
Но ничего «демонстративно-эпатажного» в его творчестве не было и в помине. Главное в «феномене Грицюка» как раз и заключалось в том, что скульптор был предельно искренен и естествен.
Его творчество далеко не однозначно по характеру, оно представляет собой сложный сплав, в котором уже не различить составляющих: усвоенных под влиянием учителя приемов, отраженного «эха» других мастеров, некоторых утвердившихся традиций, а также новаций, подсказанных временем.
Он был не только талантливым скульптором, но и незаурядной личностью, благородно-великодушной, жизнелюбивой, широко распахнутой для всех, кто приходил к нему с чистыми помыслами. И в то же время мужественно таящей одиночество страдания. Был он смертельно болен много лет и знал об этом. Да и судьба его сложилась необычно: оторванный от привычных условий детства и юности, он, в сущности уже взрослым человеком, стал сначала школьником, а потом студентом художественного вуза, на ходу вынужден был менять уже сложившиеся жизненные стереотипы.
Умер Михаил Грицюк в 1979 году, не дожив полутора месяцев до своего 50-летия. Но успел он много. Его творческая активность была феноменальной. И созданный нм пластический мир ни с каким другим не спутаешь.
Был он украинцем, но родился в Польше, а в семилетием возрасте очутился в Аргентине, куда эмигрировали его родители. В Буэнос-Айресе учился в художественной школе, по профилю — декоративно-прикладной. И был он уже взрослым 27-летним человеком, когда в 1956 году стал ходить в 11-й класс Киевской художественной школы.
На советской земле М. Грицюк быстро приобрел друзей. Двое из них — Ю. Синькевичем, с которым он учился в школе и институте, и А. Фуженко — тоже сокурсник — стали его соавторами; вместе с ними он победил в конкурсе на памятник Т. Г. Шевченко для Москвы, с ними провел год в Москве, работая над памятником. Вместе с Ю. Синькевичем (А. Фуженко творчески обособился от друзей, хотя продолжал поддерживать с ними товарищеские отношения) поставил несколько памятников. Все монументальные произведения выполнены ими совместно. Связывала их тесная дружба, и работали они всегда рядом: сначала в одной мастерской, потом в соседних. «Когда я говорю, что эти художники работают вместе, то имею в виду не одно лишь их коллективное авторство, но жизнь в творчестве рядом, в ощущении товарищеского локтя, сердца, в созвучиях вкуса, художественных устремлений». М. Грицюка глубоко волновали проблемы развития советского искусства; ходил на выставки, много читал, яростно спорил…
Но, в силу ли своеобразия таланта, в силу ли жизненных обстоятельств или и того и другого вместе, творчество его до самого конца сохранило печать особой самобытности. В частности, обращало на себя внимание куда более «вольное», чем это мы обычно наблюдаем в советской скульптуре, оперирование формой: когда анатомия не более как точка отсчета, точка опоры, абстрактная норма, которая в лепке М. Гринюка (во всяком случае в наиболее характерных для него работах) выполняет роль того, что в математике называют пределом — в зависимости от идейно¬-эмоциональной задачи мастер лишь в большей или меньшей степени приближается к нему (точнее— удаляется от него), никогда полностью не отождествляя с ним конкретную форму своих произведений. У М. Грицюка корреляция между идейно- эмоциональной задачей, с одной стороны, степенью и характером отклонения от анатомической нормы — с другой, отчетлива и принципиальна, перерастает в ярко выраженную пластическую «тропность», в пластику метафор, для украинской скульптуры нехарактерную и непривычную.
Он закончил Киевский художественный институт по мастерской М. Лысенко — мастера очень типичного для советской скульптуры предвоенного и первых послевоенных десятилетий, наделенного яркой индивидуальностью, автора скульптур строго реалистических и в то же время темпераментно-экспрессивных. Эти качества учитель сумел привить большинству своих учеников. Присущи они и творчеству М. Гринюка. Но как разительно отличаются его работы от работ, например, В. Знобы — самого «экспрессивного» из учеников М. Лысенко. Творчество М. Грицюка имеет совсем иную пластическую подоснову.
Прошлое десятилетие было ознаменовано появлением нового — ставшего отчасти модой подхода к построению скульптуры. Композиция часто превращалась в застывшую мизансцену, постамент — в сценическую площадку, герои — в актеров, застывающих «живыми картинами» в нужных автору положениях. Как правило, автор избирал мизансцену для своей задачи наиболее содержательную, позу «актера», его жест — наиболее подобающими моменту и достигал порой определенного эффекта. Однако такая скульптура нередко все-таки оставалась своеобразной игрой в «замри»: легко угадывается пред- и последействие, как переходный момент от первого ко второму. «Мизансценическая» скульптура не акумулятивна (употребим этот термин, обозначающий «суммирование действия») — в этом ее слабость, ее «антискульптурность», хотя и ей, при определенном уровне мастерства, нельзя отказать в эстетической действенности, а некоторые мастера (например, О. Комов) умеют сделать даже «мизансценический» образ кумулятивным. Кумуляция умножает количество смысловых измерений, делает образ многозначным. Произведение при этом выходит на тот уровень содержательности, когда оно начинает жить, то есть приобретает как бы способность менять свое состояние, свое содержание в зависимости от характера, настроения, возраста, культурного уровня зрителя. Эта многозначность, а следовательно, «изменчивость» состояния (мнимая и тем не менее реальная) в высокой степени присуща работам М. Грицюка.
Продолжим важное для нас сопоставление двух типов экспрессий — в творчестве В. Знобы и творчестве М. Грицюка. В. Зноба не боится динамических гипербол — порыв его скульптур, как правило, за пределами человеческих возможностей; выраженный полноценными пластическими средствами, он вполне выполняет свою идейно-эмоциональную задачу. Но пластическое умножение усилия носит здесь чисто количественный характер. В. Знобе иной характер экспрессии и не нужен, поскольку она у него повествовательна. Такова принципиальная особенность пластики В. Знобы—мастера зрелого, с вполне сформировавшейся индивидуальностью.
В жестах, положениях, поворотах скульптур М. Грицюка, тоже очень экспрессивных, почти ничего нет от рассказа, от развертывания действия во времени — это сжатый до предела, до почти полной дематериализации скульптуры комок чувств. Каждая такая скульптура — вся во внутреннем деянии, а жест, поворот — лишь его выразительный, эмоционально наполненный, но очень скупой знак — знак, накопивший в себе всю длящуюся силу эмоционального состояния. Иными словами, все то, что человек может испытать на протяжении часов, даже дней, месяцев, годов, — все его внутренние усилия, направленные к определенной цели, выражены тут в едином движении, до предела спрессованы.
Эта «определенность» относится не только к отдельным произведениям Грицюка, но и ко всему его творчеству в целом.
Все его самостоятельное творчество уместилось в полтора десятилетия. В это трудно поверить не только из-за количества выполненных работ, но и учитывая разнообразие сделанного.
То, что у другого выстроилось бы в хронологической последовательности, у М. Грицюка как бы наслоилось одно на другое.
Однажды, рассказывая по просьбе автора этой статьи о своих творческих установках, М. Грицюк говорил: «Наше кредо: человеческую фигуру надо трактовать широко, превращать ее в пластическую архитектуру».
В ряде случаев в творчестве М. Грицюка этот принцип осуществлялся не только строго и последовательно, но и вполне традиционно, со всей возможной наглядностью; даже в самых «грицюковских» по характеру вещах он проводился неукоснительно, хотя н чисто интуитивно (что не мешало ему основываться на вполне про¬фессиональном расчете). Однако «архитектурность» (а точнее — архитектоничность) скульптур Грицюка — особого рода: его скульптуры похожи на деревья, на разные деревья, в зависимости от воплощаемого характера, идейно-психологической задачи. Возьмите любое дерево: форма его вроде бы хаотична, случайна. Ни одно точно не повторит формы другого. И в то же время она строго закономерна и органична, строго специфична для каждой породы. У каждой породы свой «стиль», свой ритмический рисунок, бесконечно разнообразный, никогда не повторяющийся и все-таки характерный именно для данной породы.
«Антон Ведель» («Скрипач») и «Пабло Казальс» («Виолончелист») (1973) компо¬зиционно совершенно непохожи. Но в широком взмахе преувеличенно больших, длинных, слоимо нижние разлапистые нет ни старого ииора, рук скрипача живет гот же органичный «биоритм», что и смело перфорированной, как бы лишенной композиционного стержни как лишен его жилистый карагач композиции «Виолончелиста». Эти скульптуры, как и большинство других, растут подобно деревьям, подчиняясь строжайшей архитектонике, как бы заложенной в них самой природой. Итак: сознательная и последовательная, но широко понимаемая реалистичность лепки и архитектоничность построения, понимание скульптуры как пластической архитектуры (скорее в матвеевском, чем в бурделенском смысле), но архитектуры особой, которую можно было бы назвать биоархитектурой.
Скульптурная форма работ М. Грицюка, как и работ 10. Синькевича, является прямым переводом идей и чувств на язык скульптурной пластики. «Прямым» до такой степени, что он начинает вроде бы игнорировать саму субстанцию скульптуры – ее материал, сводя его к тому физическому минимуму, при котором за ним сохраняются лишь две функции, связующие — структурная и пластико-стилевая. А третья — воплощение объемно-анатомических отношений натуры — как бы растворяется в первых двух, живет лишь в точности структурных связей, поставленных в определенное соответствие со структурными связями натуры.
Что касается монументальных работ скульптора, то прежде всего здесь следует назвать памятник Т. Г. Шевченко в Москве. Другой характерный пример — памятник Советскому воину в городе Хмельницком. Из монументально-декоративных работ назовем здесь статую «Недра» (1980) у здания Южгипронефтегазпроект и рельеф «Лыбедь» (1971) на торце гостиницы того же названия в Киеве.
В первых трех отчетливо выражен мотив преодоления — очень характерный для обоих мастеров. Во всех четырех – мотив взлёта. Шевченко шагает, упрямо наклонив голову, навстречу нашему времени, сквозь ненастный ветер своей эпохи, и длинный по моде тех лет— плащ делает его фигуру летящей, бьющаяся на ветру пелерина еще больше усиливает это впечатление, «И сколь живой, мощной, монументальной, исполненной величия и красоты предстала эта фигура над Москвой рекою». Даже в декоративной «Лыбеди» есть та же патетическая «элевация» — аллегорический образ реки облаком растет тянется к небу.
Особенно органично эти качества слиты в памятнике Советскому воину. Формой своей он напоминает крыло. Солдат падает, сраженный пулей, но динамика компо¬зиции такова, что зритель, начав ее обходить, вдруг замечает, что движение изменило направление: падение сменяется взлетом боец как бы взмывает в бессмертие со стягом в руках.
Тот же, но преображенный иным смыслом прием использован авторами в «Недрах». На высокой гранитной призме бронзовая фигура в длинном платье-хитоне. В левой руке она держит нефтяную вышку, в правой огонь. Фигура может показаться неуклюжей, поза ее — крайне неудобной: локоть левой руки опирается на пустоту, над пустотой зависло туловище. Взгляд зрителя невольно стремится проникнуть в суть кажущейся дисгармонии. Фигура тяжела, но она не надает, скорее летит, медленно и тяжело, потому что весома вышка в ее руке, потому что велика живая, пульсирующая масса упругого тела, а «держит» ее в воздухе лишь одухотворенность изящной головы на длинной изогнутой шее да огонь и другой руке. Перед нами мифологический образ Геи, олицетворение богатств и сил Земли, которые, достаются человечеству ценою тяжких усилий и жертв, тяжко ранят и саму Землю. Пластика и символика скульптуры вполне конкретны. По-особому трактованы складки хитона на этой сегодняшней Гее-Земле: их можно прочесть и как чертеж горизонтальных уровней на мелкомасштабной карте, и как складки земных пород, несущих нефть. Но одновременно это и пластический прием: направление складок, их волнообразный ритм «несет» скульптуру.
Пластика лирических портретов М. Грицюка отличается большой мягкостью и интимностью. Они несут в себе реминисценции искусства иных эпох, иных «пластических миров». «Женская голова», например, напоминает русскую народную деревянную резьбу.
В других есть нечто от поздней готики или от раннего итальянского Возрождения.
В «Оле» (1976), «Наташе» (1971) сквозит пластическая «мелодия», навеянная Донателло. Утонченная духовность, тень едва ощутимой душевной усталости угадываются в плавных переходах формы.
О таких работах Синькевич пишет: «Пластика их спокойна и величава. В этих вещах он как бы себя сознательно осаживал, сдерживал, чтобы не потерять чувства меры в работе над теми, другими — рваными, резаными, порывисто стремительными, как бы лишенными массы. Но и в «ренессансных» вещах, если присмотреться, не было безоблачной гармонии Благополучная реалистическая поверхность скрывает внутреннее биение страстей. Даже загнанный внутрь, трагизм обретал силу, которая ощущалась зрителем. Скульптура получалась как бы многослойная, неоднозначная. Вот изображена красивая девушка, поза и выражение спокойные, гармония разлита по всему скульптурному объему. Но ты всматриваешься и постепенно начинаешь ощущать, что все далеко не так благополучно, как сначала показалось. В безмятежности лица начинает проглядывать тревога, мелодия одиночества. «Черта с два,— говорил Миша, — это не ее заслуга, она совсем не такая. Это я ее такой сделал… Я себя лепил».
В «Чилийской Мадонне» реминисценция стала прямой «цитатой»: в руках у истерзанной богоматери — осколок лица другой Мадонны, из рельефа Верроккио. Удиви¬тельно красноречива перекличка этих двух Мадонн — почти пять веков прошло, но те же боль и тревога на материнском лице — воистину бессмертна тревога Матери за судьбу своего маленького сына — боль художника и тревога его за судьбы всех детей Земли.
Впрочем, «Чилийская Мадонна» относится уже к иному «слою» творчества Грицюка. Большинство работ здесь — портреты. В отличие от лирических портретов, все они активно композиционны, откровенно драматичны, даже трагичны. В каждом из них ощущается огромная, вынесенная вовне напряженность духовной жизни и в то же время — суровая ее замкнутость особого рода: когда просто невозможно себе позво¬лить роскошь легкого и щедрого личного общения с внешним миром, потому что неодолима потребность полностью и до конца отдавать этому миру дело своей жизни, свой разум, свое искусство.
В образах этих угадывается сама суть душевного состояния автора: прежде всего это ему самому нужно было еще так много сказать людям, а времени, он это чувствовал, оставалось мало. Лица на этих портретах суровы, иногда даже угрюмы.
Но пластика большинства их такова, что при кажущейся «закрытости» они как бы внутренне раскрыты, распахнуты настежь. Окружающее пространство свободно переливается в них, они пронизаны им насквозь, неотделимы от него.
Автор «дематериализует» эти скульптурные образы, как мы уже говорили, до той почти уже недозволенной грани, когда они сливаются со своим «силовым полем», образуя невиданный сплав воздуха и металла. Из этого «сплава» вылеплены волевая сосредоточенность Мравинского, погруженность в царство звуков Веделя, Стравинского, Кабалевского, Рахманинова, независимое одиночество Пастернака. Ю. Синькевич тонко заметил, что у Грицюка пластика захватывающая, всасывающая пространство. Этому впечатлению содействуют «контрформы» — контррельефные углубления, провалы, прорывы формы. Работы скульптора как бы узурпируют пространство». И дальше о «Казальсе»: «Эта пустота внутри виолончели, внутри скульптуры явно и властно втягивает в себя, в этом есть даже что-то жуткое».
О «Пастернаке»: «У Пастернака» отсутствуют глаза… И эти пустые глазницы опять же притягивают, втягивают в себя. Смотришь и как бы все время погружаешься в глубину глазниц. В «Достоевском» это решено по-другому, в «Мравинском» — еще по-другому». «Дематериализация» — не штамп, не манера, механически налагаемые на образ. До предела «сокращена», например, скульптурная плоть Достоевского, но тут это отнюдь не означает слияния с пространством. Скорее это образ души, сжатой невыносимым, вселенским страданием и мужественно противостоящей ему. Под этим внешним давлением образ как бы уплотнился — как будто скульптуру отлили из чудовищно тяжелой материи протонной звезды…
Не менее «плотен» и «Пикассо», и тут скульптурная форма отъединена от «силового поля», но это совсем иная плотность, иная отъединенность. Похоже, не только тело — сама душа художника состоит из живой и полнокровной плоти, разрываемой собственным внутренним давлением, бешеной одержимостью творчества.
Все эти портреты вызывают еще одну образную ассоциацию, на которую мы уже указывали: нервно-узловатая, бугристая, напоминающая кору, фактура поверхности вскрытых, прорванных скульптурных объемов делает портреты похожими на деревья .
Открывая себя всем ветрам современности, уходя невидимыми корнями в ее сокровенную глубь, они — писатели, музыканты, композиторы, художники — не только порождения эпохи, но и ее творцы, и эта их слитность с временем прекрасно угадана в портретах скульптора М. Грицюка — угадана одновременно и содержательно и пластически.
При всей разноречивости творчества М. Грицюка, в совокупности своей оно дает сложный, но единый образ художника. Присущий многим работам пафос страдания, бели, тревожно-суровая напряженность души очень далеки от бессильной рефлексии и порождают в душе зрителя отнюдь не ощущение бессилия и безнадежности, а твердое чувство, сознание бесконечной серьезности, вселенской значительности челове-ческого бытия и — великой ответственности творца, который ценой отказа от многих радостей жизни, от счастья человеческого общения приобретает право на общение более высокого порядка, на радости духа, несравнимые ни с какими другими радостями; стремится за краткий срок своего земного существования отдать людям все богатство души.
Целостность творчества М. Грицюка — не только и не просто в «пафосе страдания», а в обостренном сочувствии к человеческому страданию, в сострадании, то есть в спо¬собности художника страдать вместе со своей моделью. Воплощенное им страдание всегда исполнено большого социального смысла.
Именно поэтому ему никак не противоречит чувство радости: убедительно доказывает это статуя «Победы», сохранившаяся, к сожалению, лишь на фотографии. Через нечеловеческие муки прорвалась летящая изможденная девушка с лавровой ветвью в руке — образ нашей Победы. И эта выстраданная радость убедительнее любого шумного ликования. Это ли не блоковское: «Радость, о радость-страданье, боль неизведанных ран»?!
Такую боль способен был испытывать М. Грицюк. Такое страданье, такая боль никогда не бывает бесплодной: либо таит в себе яростный взрыв протеста, как в «Чилийской Мадонне», «Цветке Чили», либо готова разрешиться творческим взрывом — таковы созданные скульптором образы творцов.
Так же — высокими творческими свершениями — разрешалось оно и у самого М. Грицюка.

Фогель З., Михаил Грицюк // Советская скульптура/Л.Доронина, М.,1984 С.134-147