Кочетков А. О медальером искусстве последних лет

Прошедшие за последние два-три года художественные выставки показали, что медаль как один из видов скульптуры малых форм начинает занимать все более определенное и прочное место в ис­кусстве. В этом все более растущем внимании к медальерному искусству со стороны советских скульпторов и широкой художественной об­щественности особо важную роль сыграла Первая всесоюзная вы­ставка советского медальерного искусства. Она не только подвела определенный итог развития искусства советской медали за пред­шествующие десятилетия, но прежде всего впервые с достаточной полнотой познакомила советского зрителя с этим своеобразным и имеющим давние художественные традиции видом пластики, с теми большими и поистине неисчерпаемыми возможностями, ко­торые заложены в самой его природе.

Знакомство с выпущенными в нашей стране за последние два-три года тиражируемыми памятными, юбилейными и сувенирными медалями, а также с уникальными произведениями медальерного искусства позволяет охарактеризовать некоторые основные тен­денции в развитии искусства советской медали начала 70-х годов. Первая и, пожалуй, самая непростая и не имеющая на наш взгляд однозначного решения проблема вопрос о естественных грани­цах этого вида искусства. Действительно, все ли виды миниатюр­ного и небольшого станкового рельефа можно отнести к области медальерного искусства и если нет, то каковы те специфические черты, которые отличают медаль как своеобразный вид пластики от других видов малого рельефа? Можно ли, например, отнести к произведениям медальерного искусства в собственном смысле слова довольно значительную по размерам (более двух десятков см в длину) плакету неправильной формы «Вставай, страна ог­ромная» (1971) работы А. Королюка, или настенный медальон диаметром более 40 см «Призыв» С. Центомирского (1970), или такие работы, как трехчастную одностороннюю композицию В. Го родилова «Э. Бауман» (1974) и его же работу «Коперник» (1973), в которой центральный медальон подвижно укреплен внутри про­резной плакеты, изображающей своеобразную звездную сферу?

Но определение специфики медали как вида искусства — это не только вопрос размера произведения. Это, на наш взгляд, прежде всего вопрос его идейно-образного содержания и общественно-эстетической функции. Можно ли назвать медалью лепную ми­ниатюру, не несущую в себе тематической определенности и чет­кого образного выражения, или работу, посвященную какой-либо отвлеченной теме или решающую узкодекоративную задачу? Первая всесоюзная выставка медальерного искусства планирова­лась как экспозиция собственно медалей, но сама творческая практика внесла поправку, и она стала по существу первой всесоюзной выставкой пластической рельефной миниатюры в более широком значении этого понятия. Аналогичные разделы экспози­ции последующих выставок, как правило, следовали этому же принципу. В этом нашла свое, может быть, в известной мере сти­хийное, выражение тяга многих советских скульпторов к работе над миниатюрным рельефом, стремление выйти за привычно-традиционные рамки искусства памятной и юбилейной медали, от­крыть новые художественные возможности в этой еще малознаком мой области пластики.

Происходящее в последние годы взаимопроникновение жанров и видов искусства оказало свое влияние и на медаль.

Можно приветствовать многообразие и часто экспериментаторский характер творческих поисков скульпторов-медальеров, особенно молодежи. Но вместе с тем нельзя не заметить в этом стремлении к разнообразию и обогащению художественного языка медали и некоторое забвение специфики этого вида искусства. Уяснение специфики и четкое определение на этой основе места собственно медали в ряду других видов миниатюрного рельефа, на наш взгляд, способствовали бы более целенаправленным творческим поискам в этой области.

Специфика медали определяется прежде всего ее общественной функцией. В силу своего малого размера и двухстороннего (как правило) решения медаль сравнительно редко служит украшени­ем интерьера, хотя в отдельных случаях соответственно оформ­ленные и оправленные медали могут украшать стены наших жи­лищ. И в этом отношении медали даже в будущем никогда не приобретут той роли, которую играют в личном и общественном быту человека картины, эстампы, скульптура, предметы декора­тивного искусства, а с некоторых пор также настенные плакеты и медальоны.

Значение медали заключается прежде всего в том, что это образный памятник, выполненный в связи с определенным, конкретным событием, местом, в честь человека или произведения человеческого гения.

Медаль — памятник, но памятник особый, миниатюрный. Именно потому, несмотря на несоизмеримое различие масштабов, в ко­торых работает скульптор-монументалист и скульптор-медальер, их искусство объективно имеет много общего. Как и во всяком памятнике, в медали должна быть четко выражена идея. Пласти­ческие миниатюры, содержанием не связанные с каким-либо опре­деленным явлением действительности, трактующие обобщенно-отвлеченные темы или решающие узкодекоративные задачи, вряд ли можно отнести к медалям в собственном смысле слова. Тако­вы, на наш взгляд, композиции В. Зейле «Нежность» (1970), плакета В. Городнлова «К солнцу» (1974), миниатюрный рельеф А.Животова «На даче» (1973), жанровые сцены В. Кочеткова «Сбор картофеля» и «Едоки картофеля» (1973), пластические «за­рисовки» А. Горват, запечатлевшие в бронзе уголки города Берегово, и другие аналогичные работы.

Разумеется, не следует проводить слишком прямую аналогию между скульптурным памятником и медалью. Но такие художе­ственные качества, как ясность авторского замысла, содержатель­ная емкость образа, эмоциональная выразительность, столь же необходимы и важны в медали, как и в памятнике. Как и памят­ник, медаль призвана раскрыть самую суть события, человека или какого-то явления действительности, которому она посвящена. При этом вся история развития этого вида искусства показала, что медали так же, как и другим видам скульптуры, доступны и широкое обобщение и тонкий психологизм, сдержан­ная строгость формы и яркая декоративность.

Следует особо подчеркнуть, что массовый, тиражируемый выпуск памятных и юбилейных медалей в нашей стране является по су­ществу одной из форм ленинского плана монументальной пропаганды и в этом заключается важное общественное значение этого вида искусства. Это, конечно, не значит, что все другие виды ми­ниатюрного рельефа менее важны. Наоборот, в этой области пла­стики художники, часто не связанные конкретностью темы, имеют возможность более широко проявить свою индивидуальность, про­вести тот или иной творческий эксперимент.

В силу своего размера медаль требует рассматривания с близкого расстояния. Более того, держа медаль в руках, мы ее осязаем, ощущаем ее поверхность, ее фактуру. Это в большей степени определяет характер ее пластического решения, важную роль де­тали в общей структуре художественного образа. Именно поэто­му в работе над медалью особо важны предельная закончен­ность в проработке формы, верно найденные соотношения частей и целого, лицевой и оборотной сторон, высота рельефа. Говоря о законченности медали, мы подразумеваем именно художествен­ную законченность, то есть строгую обусловленность и взаимо­связь всех компонентов общего решения, а не сухость и ремесленную скрупулезность в проработке формы. И если в других видах скульптуры общее хорошее впечатление от целого, как правило, затушевывает отдельные частные недостатки работы, то в медали любая неточность, незначительная, малозаметная в при­вычном, соразмерном человеку масштабе, сразу же бросается в глаза и в конечном счете снижает ее художественное качество. Необходимо также отметить и такую специфическую и традици­онную особенность медали, как возможность развернутого реше­ния одной темы в нескольких композициях. Это обусловливается и двусторонностью большинства медалей и возможностью созда­ния серий. Это искони присущее медали качество должно приоб­рести особое значение в наше время, когда так широко и благо­творно проявилась тенденция к созданию многочастных художественных произведений.

Небольшие размеры медали, ее ясная тематическая направлен­ность, возможность тиражирования сделали медаль одним из пред­метов коллекционирования. Общественная значимость медали и наличие своего постоянного потребителя обусловили на протяже­нии веков непрерывность и известную стабильность ее развития. Говоря о медалях, мы имеем прежде всего в виду и те из них, которые выпускает Министерство культуры СССР и те, что ти­ражируются на Московском и Ленинградском монетных дворах.

За прошедшие годы вокруг специального Художественного сове­та по памятным и юбилейным медалям, который в этом году от­мечает пятнадцатилетие своей деятельности, сложился довольно сильный и сплоченный коллектив скульпторов. Среди них следует назвать В. Акимушкину и Н. Акимушкина, О. Барановскую, И.        Бродского, И. Дарагана, Л. Кнорре, Л. Кремневу, А. Королюка, А. Леонову, Ю. Нероду, А. Филиппову, М. Шмакова.

В 50 —60-х годах, начав фактически на пустом месте, они внесли много нового, живого в это полузабытое у нас искусство, сломав и отбросив ремесленный штамп, сложившийся в советской медали 30-40-х годов. Этому также способствовало знакомство с дости­жениями зарубежных медальеров на прошедших выставках, в ча­стности с выставкой чехословацких медалей, состоявшейся в Мо­скве в 1965 году. Именно деятельность этой группы скульпторов сделала в значительной мере возможной организацию первой Все­союзной выставки медальерного искусства. Последние медальер­ные работы названных авторов свидетельствуют о том, что они продолжают укреплять завоеванные творческие позиции.

Использование различных металлических сплавов, чугуна, алюминия, керамики, фарфора и даже дерева и камня вообще харак­терно для медальерного искусства. Но вместе с тем многие художники недостаточно знают их возможности. А это недостаточ­ное знание свойств используемых материалов и в первую очередь металлов, неумение выявить их пластические качества при непо­средственной работе над отливкой, явно ограниченное использо­вание таких способов обработки, как чеканка, патинировка, об­жиг, травление и т. п., лишает многие интересно задуманные и вылепленные миниатюрные рельефы определенной доли художе­ственной выразительности. Роль материала, его фактуры, цвета в медали трудно переоценить. И если в большой скульптуре пло­хая патинировка бронзы или неудачно подобранный тон камня являются только досадными недочетами, то в миниатюрном рель­ефе они могут свести на нет все усилия художника. Подобные недостатки объясняются, па наш взгляд, тем, что обычно в художественных школах учащиеся имеют дело главным образом с глиной и гипсом и редко — с металлом, камнем и т. п. А между тем именно творческая молодежь, вчерашние выпускники стремят­ся испробовать свои силы в области пластической миниатюры. Ра­ботая с медалью, молодой художник имеет возможность посто­янно совершенствовать свое мастерство, развивать чувство мате­риала, обогащать свою способность к емкому образному, ассо­циативному мышлению. Именно эта особенность не только привлекает к пластической миниатюре творческую молодежь, но и определяет красочное, почти неисчерпаемое многообразие их работ.

Это яркое многообразие — веское свидетельство широких и интен­сивных творческих поисков советских медальеров в самых различ­ных направлениях.

Кочетков А. О медальером искусстве последних лет// Советская скульптура/ А.Кочетков, М., 1976

Монументальная и декоративная скульптура Москвы

В решениях XXIV съезда КПСС сказано: Москва должна стать образцовым коммунистическим городом. Совсем недавно издано решение Московского Совета о незамедлительном проведении ра­бот по благоустройству центра столицы (внутри Садового коль­ца), которыми предусматривается также и ее декоративное оформление. И, наконец, нельзя забывать о том, что Москва — город Олимпиады 1980 года.

Эти неотложные задачи приобретают государственную важность, стимулируют творческую деятельность мастеров искусств, их целеустремленные усилия, направленные на создание произведений искусств, адресованных непосредственно Москве, ее площадям, бульварам, скверам, жилым кварталам.

За годы Советской власти в Москве сооружено 65 памятников и монументов, установлено; 115 произведений декоративной и портретной скульптуры, более 40 мемориальных сооружений в честь героев Великой Отечественной войны, 20 так называемых памятных знаков и свыше 5000 мемориальных и памятных досок. В таком гигантском городе, как Москва, эти произведения мало ощутимы, однако не следует недооценивать идейно-эстетического значения даже самого малого художественного акцента в системе города.

За период с 1967 —юбилейного года — в Москве сооружено 20 памятников. Среди наиболее значительных — И. В. Курчатову (скульптор И. Рукавишников, архитекторы М. Круглор и М. Бог­данов); три памятника В. И. Ленину: в Кремле (скульптор Б. Пинчук, архитектор С. Сперанский), у завода Владимира Ильича (скульптор В. Топуридзе, архитектор К. Топуридзе), у заставы Ильича (скульптор Г. Иокубонис, архитектор Р. Чека- наускас); Л. Н. Толстому (скульптор М. Портянко, архитекторы В. Богданов и В. Соколов), А. А. Фадееву (скульптор В. Федо­ров, архитектор М. Константинов), Сергею Есенину (скульптор В. Цигаль, архитекторы С. Вахтангов и Ю. Юров), М. И. Куту­зову (скульптор Н. Томский, архитектор Л. Голубовский) и ряд других.

В 1974 году завершено сооружение Монумента защитникам Москвы у въезда и город Зеленоград (30-й район столицы).

В проектировании участвуют многие мастера искусства от ма­ститых, умудренных опытом до молодых, начинающих скульпто­ров и архитекторов.

Нельзя обойти молчанием новый, как мы считаем, раздел мону­ментальной пропаганды — «памятные знаки». Речь идет о неболь­шом по размеру архитектурном и скульптурном или синтетиче­ском сооружении, «привязанном» к определенному городскому участку и раскрывающему смысл наименования площади, улицы, сквера, бульвара или отдельного здания.

Удачно решенный памятный знак, как правило, несет в себе силь­ный пропагандистский и идейно-эстетический заряд, он доходчив и мгновенно читаем. Он может иметь самые различные формы и конфигурацию — от простой гранитной плиты с надписью до порт­ретного изображения.

Подобные сооружения вносят в микросреду города художествен­но зримое начало, которого так не хватает Москве и в центре, и в районах новой застройки. Выполнение памятных знаков не сопряжено с большими затратами и техническими трудностями, оно под силу районным организациям и общественности, а вместе с тем их пропагандистское значение без преувеличения можно на­звать огромным.

Можно упомянуть такие бесспорно интересные памятные знаки, как «Булыжник — оружие пролетариата» на сквере 1905 года,— бронзовая копня известного произведения И. Шадра, установлен­ная на фоне гранитной стенки с цитатой В. И. Ленина; в честь известного революционера Николая Шмита на Шмитовском про­езде. Исполненная в граните и медной выколотке по проекту скульптора Г. Распопова и архитектора Г. Карибова; «Ополчен­цы» на улице Народного ополчения по проекту скульптора О. Кирюхина и архитектора А. Ершова; гранитный блок с четырьмя портретами народных комиссаров — А. Джапаридзе, И. Фиолетова, С. Шаумяна, М. Азизбекова на улице 26 бакинских комисса­ров. — подарок города Баку Гагаринскому району (скульптор И. Зейналов, архитектор А. Самсонов); бюст Петра Добрынина на Добрынинской площади (скульптор Г. Распопов, архитектор В.Пясковский); «Каховка» на Каховской улице (скульптор А. Бурганов и группа архитекторов под руководством В. Вос­кресенского) и ряд других.

Большим разделом монументальной пропаганды являются мемо­риалы в память героев Великой Отечественной войны. Рабочие и служащие заводов и предприятий, сотрудники НИИ, медицин­ские работники, студенты и школьники на собранные средства устанавливают стелы, обелиски, скульптурные композиции в па­мять погибших товарищей. В числе этих сооружений есть высоко­художественные и оригинальные.

В Москве все, что делается (помимо памятников, регламен­тируемых постановлениями правительства), происходит на основе безвозмездных передач городу готовых скульптур с выставок и из запасников художественных организаций, на энтузиазме архи­текторов, зачастую выполняющих проекты постаментов на обще­ственных началах. Такое положение становится нетерпимым. Вста­ет, в который уже раз, вопрос о централизации средств для этих целей, о процентном отчислении от капитального строительства на развитие монументальной пропаганды. Возникал вопрос об открытии текущего счета для добровольных взносов организаций и частных лиц, о создании добровольного общества содействия монументальному искусству.

Проблемы эти не новы, но они не только не теряют своей акту­альности, но становятся все более острыми, злободневными и тре­буют совместных действий творческих организаций для реализа­ции поставленных задач.

Шульгина Т., Монументальная и декоративная скульптура Москвы// Советская  скульптура/ Т. Шульгина, М., 1976 С.141-149

Экспорт скульптуры и других произведений итальянского искусства из Рима в Россию в 1900 году

За двенадцать рабочих месяцев (3 января — 29 декабря 1900 года) Отдел по экспорту предметов искусства города Рима, орган Министерства образования, входящий в состав Генерального управления по Античности и изящным искус­ствам, собрал 1827 экспортных заявок. Итоговый оборот от 1497 оформленных лицензий составил 2 111 680 лир. В среднем на одну лицензию приходилось 1410 лир, вместе с тем могли быть и минимальная стоимость лицензии (5 лир), и отдельные лицензии на несколько десятков тысяч лир. Максимальный показа­тель составляет 75 ООО лир за партию продукции, отправленную во Францию.

Чтобы лучше понять данные показатели, для сравнения стоит привести несколько примеров. В 1890 году 80% всех сборов, уплаченных регионами го­сударству и достигших 917 млн лир, поступили из области Лацио. В 1861 году заработная плата рабочего составляла 600 лир в год, причем 240 лир — расхо­ды на питание; данные показатели оставались неизменными и в последующие годы как на севере, так и на юге страны. В конце XIX века базовая модель авто­мобиля стоила 6000 лир, шикарная модификация — около 9000 лир, как, напри­мер, FIAT10 HP, выпущенный в 1901 на заводе FIAT в Корсо Данте. В то время автомобиль по-прежнему был прерогативой высшего общества. Предыдущая модель FIAT 10 HP (или FIAT 4 HP) была выпущена между 1899 и 1900 годами на том же заводе в количестве 26 экземпляров. Только в 1939 певец Джилберто Мацци сможет заработать тысячу лир в месяц, что в то время соответствует зарплате врача на полной ставке, а в сегодняшних ценах — 2500 евро.

Среди чиновников, получивших экспортные лицензии, имеет смысл учи­тывать иностранных дипломатических представителей, к примеру, немец­кого барона Клауса фон Белов-Салеске или же американского генерала Уильяма Франклина Драпера, первый обеспечил экспорт на 2650 лир, второй — на 13 225 лир. Чаще всего произведения искусства отправлялись авто­рам, которые затем пересылали их заказчикам. Авторы намеревались передать работы заказчикам: к примеру, в 1900 году речь идет о двух очень известных художниках, таких как Эруло Эроли и Джузеппе Сарторио.

Лицензия на современную скульптуру стоимостью 200 лир была подпи­сана 11 августа 1900 года и отправлена Бенвенуто Витали, почетному гражда­нину Белладжо, городка на берегу озера Комо. Другие экспортные лицензии на произведения из мрамора («Медицина», «Бедность» или «Запустение») вы­звали интерес на Сардинии, где на волне успеха памятника Квинтину Селла, сооруженного в 1884 году для Иглесиаса, Сарторио даже открыл два филиала студии в Кальяри и Сассари. 23 июня Сарторио направил Марии Розе, вдо­ве Гавино Кампези, посылку на 1500 лир, состоявшую из «двух ящиков, где находился обработанный мрамор» — «статуя «Запустение». Бюст (портрет) Надгробная мраморная статуя» и мраморные плиты с инициалами «GS»: и то и другое было использовано для убранства могилы Гавино Кампези на мест­ном кладбище, сохранившейся до наших дней.

В большинстве случаев экспортируемые товары были собственностью тор­говцев произведениями искусства. Среди них выделяется Карло Бенедеттини, держатель 164 лицензий на общую сумму 240 800 лир, работавший с большим ассортиментом товаров, если судить по качеству, цене, исторической ценности и жанрам. К примеру, Бенедеттини продавал как современные скульптуру, деко­ративно-прикладное искусство и живопись, так и античные произведения. Зна­чительная часть товаров была продана в Рим. Об этом ясно говорят регистры новых поступлений нескольких римских государственных музеев, где упомя­нуты «Торс Вакха» или же «Ангелы» второй половины XV века. Первая работа была продана в 1909 году за 228 лир в Римский национальный музей, вторая — в 1920 году в Национальный дворцовый музей в Венеции. У Бенедеттини были клиенты не только в Риме, предприниматель вел торговлю и далеко за его пре­делами, по всей Европе. Эпизодически он имел дел с клиентами из Восточной Европы и России. К примеру, 5 июня партия произведений античного искусства стоимостью 40 лир была отправлена в Москву. Чаще всего Бенедеттини отправ­лял товары в Англию, Германию и Францию. В Лондон ушли многочисленные произведения современной живописи на 500 лир, в Ливерпуль — похожая пар­тия на 2000 лир; в Мюнхен — 17 пейзажей маслом на холсте работы современ­ных авторов общей стоимостью 25 000 лир, во Францию через Модане была отправлена ранее упомянутая «мраморная группа работы современного авто­ра» стоимостью 30 000 лир. Более отдаленные пункты назначения находились в Северной Африке, Северной и Южной Америке и Азии. К примеру, 27 октября в Порт-Саид в Египте Бенедеттини отправил партию картин на 1000 лир; 11 ав­густа в Нью-Йорк направлены 14 современных полотен: 8 картин маслом на хол­сте, 2 картины маслом на деревянном панно маленьких размеров и 4 акварели; в Буэнос-Айрес (Аргентина) 24 и 25 июля отправлены заказы на 500 и 1000 лир (произведения современной живописи), 6 сентября в Бомбей (Индию) отправ­лены новинки современной скульптуры на 1000 лир. Среди сильных сторон Бе­недеттини можно выделить его умение заводить знакомства с представителями административно-бюрократической среды в столице объединенной Италии. Одним из первых крупных успехов стала поставка четырех произведений анти­чного искусства общей стоимостью 15 000 лир в Нью-Йорк:

  • мраморный саркофаг, найденный во время раскопок (искусство периода римского правления), представляющий собой Аполлона с музами, 2,30 х 0,71 х 0,81 м;
  • «Возлежащий Вакх» с левой рукой, покоящейся на спине пантеры, и правой, вытянутой вдоль тела, с кубком в руке (искусство периода римского правления); голова и руки Вакха, а также голова пантеры отреставрированы;
  • передняя крышка саркофага, изображающая сюжеты о жизни и смерти Мелеагра;
  • «Голова женщины» (портрет) из мрамора, результат раскопок (искусство периода римского правления).

Итак, Бистолфи, чиновник управления, отвечающего за выдачу официальных документов, подписывает экспортную лицензию без каких-либо возраже­ний, несмотря на то что товар пришел из коллекции князя Маффео Барберини Шарра и был связан с одним из величайших скандалов в области сохранения предметов культурного наследия в объединенной Италии.

Экспортные заявки часто включали произведения современного искусства. Например, наряду с ранее упомянутыми произведениями были десятки других современных скульптурных работ. Ассортимент был широк: от скуль­птурных произведений до мебели и архитектурных элементов, зачастую об­ладающих высокой стоимостью. Прямые поставки в Россию говорят сами за себя. К примеру, 200 лир стоило произведение, экспортированное 5 июня фирмой D’Andrea через Ливорно; 500 и 1000 лир — две работы, отправленные компанией Elefante; 1000 лир — еще одна скульптурная работа, но на этот раз вывезенная благодаря А. Солимеи; и наконец, 5000 лир стоил пятый элемент, поставленный Пьетро Рампони в Москву 22 декабря некоему Герхарду. Для сравнения: значимость современных картин была выше, иногда это были ори­гинальные работы, иногда копии старых мастеров, а также графика и фотогра­фии. Красноречивым подтверждением вышесказанному являются также сле­дующие поставки в Россию: два лота по 100 лир, отправлены, соответственно, 21 января Антонио Дорманом и 15 декабря братьями Феррони, а также по­ставка на 150 лир усилиями К. Петерсена 17 декабря через Ала и, наконец, 8 мая четвертая поставка на 2600 лир благодаря активности D’Andrea.

В Рим регулярно поступали заявки на экспорт таких товаров, как старинные произведения скульптуры, зачастую вместе с монетами или медалями. 12 марта, к примеру, через Геную отправили заказ на 3000 лир братьям Вайс в Нью-Йорке. В него вошло такое «малоинтересное» античное произведение, как мраморный бюст Диониса с частично восстановленными носом и ртом. Кроме того, два мужских бюста (портреты) из мрамора (результат раскопок), подвергшиеся реставрации, малые колонны из павонаццетто, шесть капите­лей из мрамора (результат раскопок, фрагменты), два античных камня шпонированных, две малые колонны, мраморный саркофаг (результат раскопок) с изображением двух прекрасных ангелочков с обеих сторон, держащих диск с надписями, и двух крылатых херувимов в углах, а также другими фигурками под диском. Торговля подобными произведениями, по крайней мере в указанный период, кажется относительно незначительной для России. По оценкам, доля античных произведений в посылке, отправленной в Санкт-Петербург 17 ноября, составляет всего 150 лир, что весьма незначительно по сравнению 2650 лирами за другие товары, главным образом современные произведения.

Гораздо более масштабным был экспорт античной живописи. Во многих случаях это были очень дорогие изделия, в других же — полная противопо­ложность. Во вторую категорию входит лот, отправленный в Россию 27 нояб­ря, — картины на сумму всего 50 лир.

Общая оценка такого явления, как экспорт, должна учитывать роль транспорта в нем. Компании, специализирующиеся на погрузочно-разгрузочных работах, получили от владельцев распоряжение взять на себя бремя админис­тративных и бюрократических задач, начиная с получения лицензии. Ввиду сложности и деликатности таких операций неудивительно, что инициалы и даже чаще штамп перевозчика ставили на 70 % заказов. К примеру, 25 лицен­зий в общей сложности на 67 550 лир подписали братья Феррони, одна из них, на 100 лир, представляла собой заказ из России. Средние значения указыва­ют на ориентацию в целом на средне-верхний сегмент рынка, это произошло благодаря нескольким крупным сделкам. В большей степени это относится к компании Elefante с общим количеством 57 лицензий на сумму 142 850 лир, включая существенный для того времени объем поставок в Россию благодаря вышеупомянутым произведениям современной скульптуры на 1000 лир, от­правленным в Санкт-Петербург.

Значительную роль также играла фирма Gondrand, которая известна и по сей день. Свою фамилию ей дали основатели — братья Франсуа и Климент Гондранд, французы по происхождению, которые открыли ее по договоренности с фирмой Girard в 1866 году. Первоначально компания располагалась в Мила­не. Поначалу Gondrand занималась перевозками людей и вещей и вскоре до­стигла совершенства в этом деле. Около 1900 года началась диверсификация бизнеса. С одной стороны, развивался бизнес по производству искусственного льда в результате слияния с Mangili и выстроенных связей с производителями холодильных установок; с другой стороны, Франсуа основал в Милане перио­дическое издание под названием II Viaggiatore, в котором Джулио Мандзони, праправнуку Александра, было поручено освещать все, что связано с Гранд Благодаря успеху транспортной компании братья располагали широ­ким спектром новаторских технических и организационных возможностей. Gondrand, благодаря партнерству с Girard, располагала филиалами по всей Италии, в других европейских странах и даже в Соединенных Штатах, в ито­ге компания стала транснациональной. 34 лицензии с оборотом в 50 560 лир можно было сравнить с результатом вышеупомянутых братьев Феррони. К ним относится заявка на 20000 лир от 12 марта, поданная представителем фирмы Пьетро Эуджени, включающая как античные, так и современные про­изведения: к первой категории относятся «Четыре мраморные группы. Три мраморные фигурки. Мраморный Херувим. Мраморная статуя»; ко второй — «9 ящиков, содержащих скульптуры и другие работы из мрамора, предназна­ченные для выставки в Париже для компании О. Andreani». Данными по Рос­сии в данном случае можно пренебречь, зафиксирована только одна поставка картин современных авторов общей стоимостью 200 лир от 19 июля.

Экспортная деятельность развернулась в таких портах и городах, как Милан, Болонья, Неаполь, Генуя и Бари или же Модане, Ала, Вентимилья и Ли­ворно. В большинстве других случаев груз направлялся в Европу, в те стра­ны, которые по крайней мере в течение двух столетий сохраняли тесные связи с Римом. Подтверждением непрерывного сотрудничества являются поставки в Германию, Англию, Францию, Польшу и, конечно, в Россию. Эпизодически проявлялись и новые адресаты, что свидетельствовало о нарастающем влия­нии процессов, связанных с промышленной революцией. Одним из лучших примеров является поставка 19 ящиков с работами современных мастеров, на­правленная 5 января перевозчиком Карлом Штайном: «…3 картины, пейзажи маслом. Живопись маслом и 9 эскизов. 1 картина маслом и 14 эскизов. 2 кар­тины и набросок пейзажа. 1 морской пейзаж маслом. 13 картин жанровых сцен. 1 интерьер. 4 пейзажа. 1 жанровая сцена акварелью». Подпись владель­ца «Массуеро», по всей вероятности, определяет его как римского художника, известного в узких кругах работами среднего калибра. Именно так были под­писаны многие его работы, начиная с акварели «Вид на грот Нерона в Анцио» (1878) и заканчивая изображением с видом северо-восточной стены крипто­портика виллы Фарнезина. Первая работа недавно была обнаружена в галерее Боэтто в Генуе, другая входит в коллекцию Римского национального музея. Больший интерес вызывают общая сумма поставки (50 000 лир) и место на­значения — Эйдкунен, пограничный немецкий город, который в 1938 году войдет в состав России под названием «Чернышевское». Вполне возможно, что картины, принадлежащие Массуеро, были расположены в одном или даже нескольких помещениях, прямо или косвенно соединенных с железной дорогой, залом ожидания вокзала, рестораном или же отелем поблизости. Долгое вре­мя в Эйдкунене было всего 125 жителей, однако во второй половине XIX ве­ка город стал активно развиваться. В то время прусская восточная железная дорога была соединена с железнодорожной линией из Кенигсберга: именно здесь, на границе между Пруссией и Российской империей совершался путе­вой обход, поезда останавливались для таможенного контроля, пассажиры, направляющиеся в Санкт-Петербург или из него, выходили из вагона, зачас­тую пассажирами были высокопоставленные чиновники и даже коронован­ные особы. Проект железной дороги делал сам Фридрих Август Штюлер, один из лучших учеников Шинкеля и официальный архитектор короля с 1842 года, в 1863 году Герман Куно, ответственный архитектор прусской восточной же­лезной дороги, спроектировал зал ожидания, официально предназначенный для королевской семьи. Таким образом, Эйдкунен, о котором упоминали До­стоевский и Чехов, с весны 1896 года мог торжественно встречать «Северный экспресс» Compagnie Internationale de Wagons-Lits, возможно, самый роскош­ный железнодорожный состав подлинной белль эпок.

Лицензии показывают влияние других стран, кроме Франции, Германии, Англии или Польши. Хорошим примером в этом смысле является фирма Карла Штайна. Еврей по происхождению родом из Франкфурта-на-Одере (Пруссия), Штайн основал свою компанию в 1877 году, он планировал предоставлять тран­спортные услуги тем, кто проживал в новой столице Итальянского королевства. Клиентами стали состоятельные лица, представители духовенства, дворянства и дипломатии. В 1922 году, после смерти Штайна, компанию возглавил италь­янский помощник основателя Альдо Ригетти, под названием «1877 Штайн» она просуществовала до настоящего времени. Имея 366 лицензий, Штайн зарекомен­довал себя как наиболее активный перевозчик в течение 12 месяцев 1900 года, общий оборот составил 406 280 лир, в том числе примерно 36 100 лир при­шлись на итальянские города, 328 305 — на континентальную Европу и 41 875 — на страны за пределами Европы. В данном случае на долю Россию приходится в общей сложности 61 200 лир. Компания профессионально работала с произ­ведениями искусства современных авторов, но еще в большей степени — с кар­тинами высокой ценности. Стоимость трех ящиков, отправленных в Берлин 9 марта, составила 10 000 лир. Работами современных авторов явились «пейзаж с предметом на столе. Пейзаж на холсте. Три деревянные основы с жанровой живописью. Пять полотен с изображением жанровых сцен. Два полотна с изоб­ражением жанровых сцен. Холст (Морской пейзаж)»; приблизительно 10 000 лир стоила также большая картина маслом, изображающая «жанровую сцену», кото­рая была отправлена в Берлин 8 мая; и наконец, 15 000 лир стоил «1 ящик, содер­жащий большое полотно маслом современного автора», изображающее долину Иосафата. Картина была отправлена в Париж 3 марта.

Экспорт в европейские страны, за пределы Европы и, в частности, в Соеди­ненные Штаты Америки отслеживается по заявкам, представленным компа­нией French&Lemon. Первое представительство открылось в Риме, на пьяцца ди Спанья, 59, там, где позже разместится офис морского кредитного агентства, второе — во Флоренции, по адресу: виа Торнабуони, 2 и 4. French&Lemon активно работала главным образом с археологическими объектами. С другой стороны, еще в 1896 году Альфред Лемон и его представительство на пьяцца ди Спанья были причастны к экспорту в Соединенные Штаты археологических объектов, найденных во время раскопок этрусского некрополя по поручению музея Пенсильванского университета: исследования, которые проводил исто­рик искусства, археолог, профессор Принстонского университета Фроттингам Артур Линкольн, развернулись в городах Орвието, Черветери и Чивита-Кастеллана, еще масштабнее они были в Вулчи и Нарче. French&Lemon удалось наладить значительный по масштабу экспорт античных и современных кар­тин. Среди 106 заявок на общую сумму 191 710 лир от России были две заявки на 440 лир. Эти две заявки восходят к поставке от 17 мая на сумму 30 100 лир, состоящей из «10 ящиков картин и [зачеркнуто] мебели». По налоговым сооб­ражениям лот был разбит по хронологии: среди античных вещей, относящихся к категории «нулевая стоимость» и оцененных в 100 лир, были такие работы, как «художественное панно XV века с изображением Мадонны с младенцем»; среди современных работ, оцененных в 30 000 лир, числились «шесть полотен различных размеров, представляющих портреты семьи Бонапарт, морской пейзаж маслом, три акварели, эскиз маслом на холсте, четыре рисунка и офорт, плюс несколько фотографий, литографий и хромолитографий». Объемы экс­порта подчеркивают ориентацию French&Lemon на работу за рубежом: в ита­льянские города экспорт составил всего 745 лир, в страны континентальной Европы — 134 425 лир, наконец, 56 540 лир составил экспорт в страны за пре­делами Европы, включая Тунис, США, Японию и Новую Зеландию.

«Итальянский дизайн», «изящество Италии», «сделано в Италии» — выра­жения, известные в каждой стране в мире настолько, что их можно считать коллективным наследием человечества. По данным недавнего анализа рынка KPMG, «Сделано в Италии» является самым узнаваемым брендом или торго­вой маркой наряду с Coca-cola, Visa и другим итальянским брендом — Ferrari. Помимо идентификации, эти выражения показывают наличие неких пробе­лов на семантическом либо историческом уровне. Центральный государствен­ный архив, представляющий документальные основы всего этого эссе, напро­тив, обеспечивает точными историческими данными обсуждение любых, как простых, так и весьма философских вопросов. Например, сколько экспортных сделок было проведено на внешнем рынке? Какие предметы экспортировались и кому они принадлежали? И наконец, каковы были направления экспорта? В этой работе вам предложены подобные ответы относительно России. Когда вопрос поставлен правильным образом, а также применяются эффективные методы, сформированные с учетом различных данных их истории, экономики и истории искусств, источники позволяют заполнить большую часть лакун, связанных с вышеуказанными вопросами. Таким образом удается проследить связи между Италией прошлого, где основу экономики составляли лавочки ремесленные производства и ручной труд, индустриальной Италией и совре­менной пост-индустриальной Италией.

Коэн П., Экспорт скульптуры и других произведений итальянского искусства из Рима в Россию в 1900 году//Опыт сохранения культурного наследия/ П. Коэн, СПб., 2014 С 134-141

 

Анималистическая скульптура в 60-е годы ХХ века

Вторую половину 50-х годов можно считать началом интенсивного подъема в нашем декоративном искусстве. С этого времени, когда в значительной мере покончено с недопониманием вопросов условности, а дискуссии разворачиваются не по поводу допустимости и недопустимости условных решений, а вокруг осмысленности приема, его состоятельности или несостоятельности в конкретных произведениях, у определенных художников декоративные формы искусства получили право на свой специфический образный язык. Толчком послужило не только то, что изменились взгляды на такие художественные категории, как форма, пластика, цвет, а обобщенность перестала отождествляться с формализмом, но также и усиление внимания к эстетике быта. Интенсивное жилое строительство по проектам, изменившим габариты комнат, размеры окон, освещение, появление мебели простых очертаний открывало перспективы для скульптуры малых форм, которой, наряду с декоративными предметами, предстояло органично войти в ансамбль интерьера, дополнить его выразительной формой, цветовым пятном, оживить художественным образом природы.

Задачи и возможности были новыми, увлекательными, и перед скульпторами открылось новое поле деятельности. В конце 50-х годов происходит явление, заставляющее вспомнить начало 30-х годов: как-то внезапно появляется целая группа молодых анималистов. Большинство из них — выпускники Московского художественно-промышленного училища им. Калинина и Московского высшего художественно-промышленного училища (б. Строгановское). Вполне понятно поэтому, что анималистическая тема в последние годы обильнее всего представлена декоративными формами, хотя она не утрачивает своих прав и в станковом искусстве — одно не исключает другое. Правда, создавшиеся условия позволяют делать анималистические работы также художникам, не имеющим к тому особого призвания, а просто подхваченным волной поисков нового стиля, который, как некоторым кажется, в анималистической теме наиболее легко достижим.

На самом же деле это далеко не так. Для Ватагина, Ефимова, Горлова, Сотникова и других мастеров первым побудителем их искусства была любовь к животным. Эта любовь влекла их в степи и леса заповедников, заставляла переносить все неудобства походной жизни. Им не было в тягость часами рисовать, то и дело начиная новый набросок или просто любоваться, наблюдать. Для них это было не только началом рабочего процесса, они делали это от переполнявшего их чувства, когда встреча с четвероногими или крылатыми приносит радость, когда заливает теплом сердце от нежности к звериному малышу, от изумления перед силой материнского инстинкта.

Последнее десятилетие дало нам мало скульпторов, интерес которых концентрировался бы исключительно на животном. Поэтому-то у нас почти нет мастеров станковой анималистической пластики, где образ животного должен быть глубже, психологичнее, чем в декоративной скульптуре. Поэтому нет достойного продолжателя творчества Ватагина. Но по этой же причине и Ефимов еще не знает себе равных. Его мастерство питалось прежде всего эмоциональным восприятием натуры, а затем уже следовали переосмысление и творческая фантазия. Молодой художник нередко делает куницу или жирафа, имея весьма смутное о них представление, да и не заботясь о том, полагая, что «обобщение» прикроет незнание и равнодушие. Но такое «обобщение» — лишь фиговый листок, и, может быть, только на самых первых порах, когда нудный натурализм начал отступать и всякая новизна казалась интересной, содержательной, оно могло кого-то обмануть. Сейчас мы уже легко отличаем — где просто погоня за модой, а где творческие поиски.

У декоративного направления нашей анималистической скульптуры богатые традиции, хранившиеся поколениями крестьянских художников. Народные мастера на Руси обладали не только чувством природы и редкой наблюдательностью, но и художественным воображением, вкусом. Изображение животного у них поражает удивительным сочетанием жизненности и декоративной прелести. Переработанные фантазией творца, образы животных теряли прямолинейное сходство с натурой, но обретали сочную выразительность благодаря отдельным, самым ярким признакам, по которым они не только безошибочно узнавались, но которые делали их и художественно убедительными: по нарядным изогнутым рогам легко опознать барана, уточку — по характерному клюву и т. д. Иногда на такую деталь как бы нанизывалась фантазия художника, и тогда оленьи рога, например, превращались в праздничный ветвистый кокошник. Условностью и обобщением народные мастера владели в совершенстве. А как они умели обращаться с материалом, как индивидуально подходили к дереву, камню или металлу, с каким тонким чувством масштаба, пропорций, характера делали игрушку!

Но молодежь может обратиться также к традициям более близким, созданным искусством Ефимова и Ватагина. Ведь сам по себе принцип работы в различных материалах, утраченный скульптурой конца XIX века, связь материала с художественной задачей, использование его структурных и цветовых особенностей в декоративной анималистической скульптуре возрожден Ефимовым. Усилия мастеров декоративной анималистической пластики должны быть направлены на поиски художественного образа, в котором их индивидуальное мироощущение выражалось бы не только выбором темы, но также, как это было свойственно Ефимову, органичным ее преломлением в материале. Эти поиски плодотворны, ибо преграждают путь ремесленничеству и дилетантизму. А. С. Голубкина писала по этому поводу: «Великий художник Роден требовал чувства материала. Статуи греков и римлян полны этого чувства. Вы не найдете ни одной хорошей статуи без этого чувства живой одухотворенной материи, и чем этого чувства меньше, тем произведение хуже. Это так очевидно, что вы можете строить теории, рассуждать, доказывать без конца и все-таки от этой простой правды не уйдете». Нет ничего удивительного в том, что в период распространения в нашем искусстве стиля помпезности и украшательства, когда слово «лаконизм» трактовалось превратно, эти традиции русского народного искусства не могли развиваться.

Правильное понимание реализма в последние годы не только вернуло к жизни декоративное искусство, но и поставило художников перед необходимостью искать новые решения, отвечающие времени. Эти искания идут по многим руслам, с ошибками и находками, иногда поверхностно, но так интенсивно, что уже возникла мода на определенный «телеграфный» стиль, и сейчас в анималистической скульптуре опасен уже не натурализм, лицо которого всем хорошо знакомо, а эклектичное подражание архаизмам, лишенный внутреннего смысла геометризм, представляющиеся на первый взгляд новыми, но при ближайшем рассмотрении оказывающиеся столь же пустыми, как и муляж. Увлекаясь русским народным искусством, художники не всегда творчески подходят к наследию, порой механически заимствуя мотивы, сюжеты или приемы, не понимая, что только претворение народных традиций в духе времени, обогащение их ритмом и дыханием новой эпохи, выражение своего индивидуального отношения к образу могут быть плодотворными.

Одним из существенных признаков возрождения анималистической скульптуры является значительно расширяющийся ассортимент ее материалов. На выставке работ московских художников-анималистов 1962 года, где участвовало более тридцати скульпторов (причем, следует заметить, что группа анималистов была представлена не совсем полно), экспонировались работы в дереве, камне, кованой меди, дюрале, терракоте, майолике, фаянсе, фарфоре, бисквите, шамоте, роге. Особенно много работ было выполнено в керамике всех разновидностей. Керамика быстрее других стала популярна, нашла своих приверженцев и экспериментаторов. Через этот материал «проходят» почти все начинающие художники, в том числе и те, которые потом оставляют его ради камня, дерева или металла.

Хотя выставка в целом носила ретроспективный характер, большинство ее экспонатов было выполнено между 1957 и 1961 годами. Это знаменательно, ибо, как писал в предисловии к каталогу Д. В. Горлов, «задачей выставки является проверка художественного уровня произведений этого жанра в общем русле исканий современной формы». То, что мерилом уровня оказались в основном произведения последнего пятилетия, позволяло ожидать новых успехов в ближайшем будущем. Если общее направление этих исканий было едино, то замысел, назначение произведения, его художественный строй, материал зависели от индивидуальности мастера. В этом смысле выставка оказалась довольно разнообразной. Некоторые художники старшего поколения, в том числе И. С. Ефимов и Д. Ф. Цаплин, были представлены в большем диапазоне времени: Ефимов с 1908 по 1952 год, Цаплин с 1930 по 1942 год. Ефимовские работы, давно и хорошо известные, — «Медведица», «Парящий ястреб», «Утро (Петух)», «Кошка с шаром», «Жирафа» и другие (всего пятнадцать), казалось, были созданы не 30—40 лет назад, а пришли на выставку из будущего, из эпохи возрождения советской анималистической скульптуры. Скульпторы показали главным образом произведения интерьерной пластики, в числе которой была скульптура Горлова, Сотникова, Кожина. В малой декоративной пластике одним из первых понял сущность новых требований Горлов — об этом свидетельствовала группа фарфоровых настенных рельефов и миниатюр, в которых скульптор избавляется от элементов описательности, иногда присущей прежним его работам. Сотников, представив «Ягненка» (1938) и «Сокола» (1957) — вещи, очень различные между собой, но очень характерные для него, — обнаружил новую грань своего замечательного таланта. Работы Кожина в фарфоре и майолике говорили о широте интересов скульптора — тут были и отдельные фигуры птиц и рыб, и декоративные вазы, и настенная скульптура, и проекты фонтанов.

Работы многих молодых художников разительно отличались от созданного ими же несколько лет назад: словно у них только теперь появились художественное воображение, выдумка, подлинная заинтересованность темой. Это относится и к Д. Н. Шушканову, и к С. И. Вайнштейн-Машуриной, и к М. Ф. Баринову, и к И. JI. Карахан, и к Е. В. Николаеву и ко многим, многим другим.

Поиски современной пластической формы привели мастеров декоративной скульптуры прежде всего к отказу от приемов станковой пластики, от непременного фотографического сходства и наскучившей детализации. Это повлекло за собой активное отношение к материалу, внимание к его свойствам и стремление включить их в образ, сделать таким же значительным компонентом, как все слагаемые художественного произведения. Появилась декоративная скульптура в дереве — настенные панно Баринова, миниатюры Шушканова, Лоика, где применялась раскраска или оригинально использовались цвет и текстура дерева. Возродился интерес и к токарной игрушке — Страхов предлагал вместо скучных муляжей очень забавные фигурки животных, своими эстетическими качествами близкие малым формам декоративной пластики. Такую игрушку можно подарить не только ребенку — взрослый тоже с удовольствием примет ее как сувенир.

Некоторые молодые мастера экспериментируют в металле, пластмассе, пробуют композиционные соединения разнородных материалов, например, дерева с металлом. Пластмассу до недавнего времени применяли главным образом в посуде, а опыт скульптуры… лучше бы его не было. Не вникая в отличительные качества материала, художники шли путем наименьшего сопротивления, подделывая синтетический материал под мрамор, кость, фарфор. Уже сложился облик современного интерьера, и всем было ясно, что декоративные предметы — это часть целого, они не должны выпадать из общего стиля, нарушать его единство, и что произведение декоративного искусства должно быть декоративно, но пластмасса оставалась в стороне от поисков нового, застыв на устаревших образцах фарфоровой промышленности прошлого века.

Подделка всегда неприятна, а если она к тому же имеет массовое распространение, то и попросту вредна, ибо стимулирует дурные вкусы.

Балерины, плавающие лебеди, аисты, казалось, навсегда дискредитировали пластмассу, поставив на ней обидное клеймо «ширпотреб». Почему-то в этих изделиях не только не принималась во внимание специфика материала, но и вообще отметались качественные признаки скульптуры малых форм, ее связь с интерьером. Натурализм нашел себе в пластмассе надежное пристанище. В то же время нежная гладкая фактура пластмассы, ее способность легко соединяться с красителями и сохранять чистоту тонов, ее физические свойства дают простор изобретательности и фантазии.

Выполненные за последние годы в пластмассе различные «Рыбы» Ю. А. Слувиса, тиражированные миниатюры Г. Н. Попандопуло, А. В. Марца, отдельные опыты И. С. Чуракова заставляют совершенно по-иному оценить этот материал. Оказывается, он таит в себе немало возможностей для анималистической скульптуры, надо только уметь ими воспользоваться.

Аналогичная метаморфоза происходит и с традиционным для русского искусства камнем — очень интересны по замыслу, свежо исполнены миниатюры Е. В. Николаева, JI. С. Антюшина, Н. Ф. Фокина, и с относительно новым материалом — рогом, в котором искусно работает скульптор И. JI. Карахан. Жизненный пульс, который так отрадно ощущается в анималистической пластике малых форм, в монументально-декоративной скульптуре едва прощупывается. Дело не в том, что художникам тут нечего сказать, напротив, Горлов, например, за последнее время сделал два очень интересных рельефа с применением майолики и дробленого известняка в одном, майолики и фарфора на цементной основе (для удобства крепления на стене) — в другом. Но рельефы эти так и живут в мастерской — они сделаны не по заказу. В мастерских молодых скульпторов можно увидеть запыленные эскизы или даже готовые монументальные работы, созданные от внутренней потребности, оригинально, ново. Может быть, подобные произведения не нужны, может быть, их негде разместить? Нет. Мест для установки монументально-декоративной анималистической скульптуры у нас более чем достаточно: бульвары, скверы, парки, детские площадки, заповедники. Но чаще всего эти места либо тоскливо пустеют, либо заняты серыми, под стать скучному бетону, натуралистическими оленями и «посеребреными», как новогодняя хлопушка, косулями. Об этом много писали и пишут, но неуловимые злоумышленники продолжают свое черное дело, размножая скучающих на обочинах дорог оленей.

Борьба за новое слово в изобразительном искусстве, захватившая выставочные залы и мастерские художников, за их стенами находит едва уловимый отзвук, когда дело касается монументально-декоративных произведений. Образ животного, как это доказано историей развития анималистической пластики, настолько всеобъемлющ, что с одинаковым успехом живет и в станковой пластике, и в детской игрушке, и в декоративных произведениях малых и больших форм. Но если у себя дома вы можете не «прописать» похожего на обмылок пластмассового жеребенка, то скульптуру, встречающую вас под открытым небом, выбирает за вас кто-то другой, чьи вкусы не изменились со времени покорения Сибири. Согласно этим вкусам художники выполняют «заказную» скульптуру для так называемой массовки. Скульпторы очень редко показывают эти образцы на выставках, потому что для выставок, «для себя» работают иначе.

Группа московских анималистов включает в себя художников разных творческих индивидуальностей, вкусов, пристрастий. Тема объединяет мастеров всех видов скульптуры — в этом кроются большие перспективы развития жанра. А то, что он утвердил себя в нашем искусстве, не подлежит сомнению. Особую роль сыграли в этом деятельность мастеров старшего поколения, а также творчество тех молодых художников, которые продолжают высокие традиции русской и советской анималистической пластики.

Тиханова В.А. Скульпторы-анималисты Москвы/В.А.Тиханова, М. «Советский художник», 1969 с.280

Монументальная скульптура из алюминия и его сплавов

В настоящее время наблюдается тенденция к использованию для монументальной скульптуры более дешевых, чем бронза, в том числе новых нетрадиционных материалов. К их числу, в первую очередь, относятся алюминий и его сплавы, которые уже давно широко применяются не только в технике, но и в архитектуре и в строительстве, а изредка — и для изготовления скульптуры.

Но вопросы рационального выбора состава алюминия и его сплавов, технологии изготовления скульптуры, а также вопросы защитно-декоративной поверхностной обработки совершенно не разработаны. Следствие этого — быстрое ухудшение качеств скульптуры в процессе хранения ее на открытом воздухе.

А между тем алюминий и его сплавы не являются в настоящем дефицитными и дорогими материалами: стоимость бронзы БХ-2, например, на 10—15% выше, а стоимость бронзы БХ, утвержденной в новом стандарте, примерно в два раза выше, чем алюминия. Природные же свойства алюминия могут обеспечить самое высокое художественное качество изготовленных из него произведений.

Алюминий и его сплавы, особенно специальные литейные, обладают высокими литейными качествами, что позволяет воспроизводить в скульптуре мельчайшие формы, тонкие детали лепки и фактуры поверхности. Отливки почти не требуют механической обработки или эта обработка сводится к отделочным операциям — шлифованию или полированию. При этом немаловажно, что у них, по сравнению с другими скульптурными материалами, более низкая температура плавления: алюминия и его сплавов — 660—670°С, меди— 1083°С, бронзы— 900°С, чугуна— 1200°С.

Алюминий и его сплавы характеризуются прекрасными пластическими свойствами, по которым несравненно превосходят чугун, заметно превосходят бронзу и мало отличаются от меди. Они легко обрабатываются в холодном и горячем состоянии различными механическими способами: прессуются, куются, штампуются, чеканятся, полируются и хорошо удерживают полировку при эксплуатации на открытом воздухе. В отличие от бронзы алюминий легко сваривается всеми известными способами, а это открывает возможность изготовления крупнообъемной скульптуры путем сварки частей.

Для алюминия характерен низкий удельный вес. Поэтому алюминиевая скульптура примерно в 2,5 — 3 раза легче чугунной, бронзовой и медной листовой и не требует массивных фундаментов, а скульптура из листового алюминия не нуждается в громоздких внутренних каркасах, и ее монтировка более проста в сравнении со скульптурой из традиционных материалов.

Отливки из алюминия обладают приятным светлым, серебристо-серым цветом, у них бархатистая матовая поверхность. Алюминий высокой чистоты характеризуется синеватым оттенком. Полированная поверхность имеет сильный блеск и слегка напоминает серебряную.

Качества литой и полированной поверхности алюминия и его сплавов весьма декоративны, своеобразны и при разных способах обработки достаточно многообразны, тем более что алюминий легко оксидируется, окрашивается химически и т. п.

Наконец, весьма важное свойство алюминия — высокая коррозионная стойкость в любых атмосферных условиях — сельских, промышленных и морских при любой самой высокой влажности.

Коррозионная стойкость алюминия в первую очередь зависит от его состава и степени чистоты. Особенно вредно присутствие в алюминии меди и железа, так как значительно понижается его коррозионная стойкость. Для архитектурно-строительных деталей чаще всего применяются сплавы с добавкой марганца, уменьшающего вредное влияние железа. Целесообразно было бы это учитывать при выборе сплавов для монументальной скульптуры.

Для сплавов алюминия решающее значение имеет сочетание легирующих добавок, так как взаимная связь их между собой резко изменяет структуру сплава при термической и механической обработке (отжиг, закалка, плакирование). Различные виды обработки сплавов позволяют в технике получать необходимые качества, экономя при этом чистый алюминий и уменьшая себестоимость материала.

От атмосферостойкости материала зависит физическая сохранность скульптуры, а также ее художественные качества, в том числе — неизменность пластики, фактура, цвет и т. д. При соприкосновении свежего среза чистого алюминия с воздухом мгновенно появляется окис-ная пленка, затем рост ее продолжается, но медленнее. Алюминий вообще не существует без окисной пленки. Благодаря своей плотности окисная пленка полностью изолирует металл от окружающей среды и предохраняет его от дальнейшего окисления. Поэтому атмосферная коррозия алюминия самопроизвольно замедляется, а затем практически прекращается. Исследование окисных пленок показало, что они в основном состоят из практически нерастворимой окиси алюминия. Наряду с другими свойствами это объясняет их хорошие защитные качества. Кроме того, алюминий не дает окрашенных потеков окислов на каменных материалах зданий и постаментов.

Толщина естественных пленок — 0,1—0,2 мкм, причем они равномерны и поэтому не только не искажают рельеф скульптуры, но и полностью сохраняют фактуру поверхности. Цвет их серебристо-серый.

На сплавах окисные пленки несколько менее плотны, чем на чистом металле. Они могут быть несплошными из-за избирательной точечной коррозии некоторых структурных составляющих. Отсюда следует, что для удовлетворительной сохранности скульптуры на открытом воздухе не рекомендуется применять сплавы, в состав которых входят элементы, понижающие коррозионную стойкость. На коррозионную стойкость сплавов могут повлиять также трещины, царапины, поры и раковины в самом металле и у его поверхности, а это требует максимальной тщательности в соблюдении технологии изготовления скульптуры — при литье, выколотке и обработке поверхности.

Алюминий — металл молодой, но уже есть возможность говорить о его почти вековой сохранности. Вот лишь несколько примеров из мировой практики использования этого материала.

В первую очередь, это статуя «Эрос» в Лондоне скульптора Альфреда Жильберта, установленная в 1893 году. Ей уже 82 года, и находится она в агрессивной промышленно-морской атмосфере. Ее материал содержит в среднем 98% алюминия, остальное — примеси. Скульптура комбинированная — литая и листовая, высотой около 2,5 м, без всякой защитной поверхностной обработки. При починке механических поломок в 1947 году скульптура была тщательно исследована. При этом обнаружены небольшие вставки из алюминия и свинца (8—10 дм2) и бронзовый стержень, образующий арматуру. На некоторых участках поверхности имеются царапины, которые, вероятно, были сделаны при прежних очистках памятника (1914—1918; 1937). Кое-где на поверхности заметны следы желтоокрашенной пленки, вероятно, лака, которая давно сошла небольшими чешуйками. Кроме того, она загрязнена твердыми образованиями углекислой извести и грязи, в основном на внутренних частях, где загрязнения не смывались дождем.

Никакой контактной и местной атмосферной коррозии и ее продуктов даже под слоем загрязнений на скульптуре нет. Отдельные участки статуи несколько потемнели и покрылись приятной патиной; это выборочное воздействие окружающей атмосферы на металл весьма красиво. Статуя и в настоящее время находится в хорошем состоянии. Второй художественный памятник — это купол церкви в Риме, выполненный из чистого алюминия и установленный в 80-х годах XIX века; и третий пример — мост в Питтсбурге в США из алюминиевого сплава, построенный в 1882 году. Обоим сооружениям по 90 лет, но оба успешно функционируют и находятся в хорошем состоянии.

В России до революции скульптура из алюминия для экспозиции на открытом воздухе не делалась, так как не было своего алюминия.

В советское время скульптура из алюминия стала изготавливаться начиная с середины 50-х годов. Возраст скульптур — не более двадцати лет. Это в основном вещи из листового алюминия, изготовленные методом выколотки и чеканки. В Москве имеется, например, около десяти таких скульптур. Так как они окрашены или тонированы под бронзу, то судить о состоянии поверхности металла под покрытием трудно. Так, скульптура Н. Э. Баумана на территории МВТУ им. Баумана (скульптор А. П. Шлыков) установлена в 1963 году и покрашена в серо-зеленый цвет — краска с нее осыпается, обнажая серебристый металл без всяких признаков коррозии.

Приведенные примеры согласуются со всеми выводами науки и практики коррозии и защиты металлов и наглядно свидетельствуют о высокой коррозионной стойкости алюминия при длительной эксплуатации его на открытом воздухе.

В отечественной художественной промышленности для изготовления литой алюминиевой скульптуры используются вторичные алюминиевые сплавы, которые получаются переплавкой и рафинированием лома, скрапа и стружки различных алюминиевых сплавов. Они содержат много примесей и отличаются неоптимальным составом. Это марки сплавов АЛЗЧ и АЛ9Ч по ГОСТ 1583—65.

Для чеканной скульптуры используется листовой алюминий невысокой чистоты, содержащий и медь, и железо, марок А1 и А2. В большинстве случаев для крупной скульптуры применяется любой листовой алюминиевый сплав без учета его состава и коррозионной стойкости, причем никаким видам технологической механической и термической обработки скульптуру не подвергают.

Выбор металла и сплавов на основе алюминия для скульптур теоретически не обоснован, что затрудняет процесс изготовления скульптуры и резко снижает ее качества.

Для придания поверхности скульптур определенных декоративных качеств ее грунтуют, покрывают многослойными лакокрасочными композициями или пленками лака с обязательным нанесением отделочного слоя воска, что придает скульптуре совершенно не свойственные для алюминия цвет и фактуру. Но лакокрасочные и лаковые покрытия, а в первую очередь отделочный слой воска, на открытом воздухе быстро стареют, подвергаются мелению, шелушатся, и поверхность произведения приобретает неприглядный вид, требуя замены покрытия. Для крупногабаритной скульптуры, да еще на высоком пьедестале это связано с техническими и технологическими трудностями и большими материальными затратами. В лучшем случае такие покрытия выдерживают до десяти лет даже при условии тщательного ухода. Но за скульптурой, хранящейся на открытом воздухе, нет никакого ухода. А частая смена покрытия для поддержания надлежащего внешнего вида скульптуры обходится очень дорого и отрицательно влияет на ее пластическую выразительность, так как связана с потерей металла при замене покрытий. Скульптура же из алюминия и его сплавов не нуждается ни в каких искусственных защитных покрытиях. Она требует только одного — периодической промывки.

В научно-технической практике известны многие способы искусственного получения окисной пленки на алюминии и его сплавах, которая отличается еще более высокими защитными и прочностными качествами, чем естественная. К их числу относятся электрохимическое оксидирование— анодирование, химическое и термическое оксидирование. Толщина искусственных окисных пленок, в зависимости от способа получения, может быть различной: тонкие— 1—2 мкм, средние — 5—25 мкм, толстые — 50—200 мкм. Искусственные анодные пленки непроницаемы для атмосферных газов и жидкостей, хорошо изолируют основу от окружающей среды. Они обладают очень высокой прочностью сцепления с основой, а также высокой упругостью, поэтому ни при каких термических и механических воздействиях не растрескиваются, не отстают от основы и не шелушатся. Анодные пленки очень тверды, поэтому практически не истираются при любых механических воздействиях, защищая от них и сам материал. Они легко полируются механическими способами. Благодаря легкости окисления алюминия окисные пленки при механическом повреждении (царапины и т. д.) самовозобновляются. Окись алюминия является стабильным соединением, химически инертна в большом диапазоне агрессивных сред. Сочетание перечисленных физико-химических свойств окисных пленок определяет их чрезвычайно высокую собственную прочность и стойкость и столь же высокую защитную способность, что, в свою очередь, определяет практически абсолютную коррозионную стойкость анодированного алюминия. К достоинствам анодных окисных пленок относится их способность не мешать сварке металла, что позволяет применять их при изготовлении крупногабаритной скульптуры, свариваемой из нескольких частей. Цвет анодной пленки на чистом алюминии такой же, как естественной, а на отполированной до высокого блеска поверхности пленка толщиной 10—15 мкм кажется прозрачной.

Технология анодирования алюминиевых сплавов, особенно вторичных (смешанных), несколько сложнее, и качество пленок на них немного ниже, чем на самом алюминии, однако все же имеется достаточно вполне доступных способов их анодирования, а качество искусственных пленок намного выше, чем естественных. Цвет анодных пленок на сплавах зависит от компонентов, входящих в данный сплав, и может иметь различные тона, — светлые получаются на сплавах АМГ, АМЦ и литейных AJ18, АЛ 13, а на силуминах — серые из-за кремния. Анодные пленки получают в различных растворах кислот: серной, хромовой, щавелевой и в последние годы — органических. В СССР наиболее распространен сернокислотный способ, пока лучше всех зарекомендовавший себя, так как сернокислый электролит дешевле, устойчив, обладает высокой рассеивающей способностью, что особенно важно для сложнопрофилированных изделий, и расход электрической энергии меньше — до 15 вольт, а для силуминов — до 30 в. Обычно используется 15—25%-ная серная кислота. Этот способ с успехом применяется для всех алюминиевых сплавов, имеющих промышленное значение. Так, в 20%-ном растворе серной кислоты при плотности тока 1,0 а/дм2 в течение 20 минут можно получить окисную пленку толщиной 3—5 мкм. Меняя концентрацию электролита и, соответственно, плотность тока, температуру и время оксидирования, можно получить пленки толщиной 15—20 мкм. А при отрицательных температурах (например, при —5°С) и более высоких напряжениях получаются пленки до 150 мкм, что особенно рекомендуется в технической литературе для архитектурных деталей. Добавление в электролит органических кислот, например, щавелевой кислоты, позволяет повысить температуру раствора до +8°С, что технологически более выгодно. Для сернокислых электролитов возможно применение и переменного тока.

Другие электролиты менее экономичны, применяются реже.

Методы анодирования алюминиевых сплавов широко используются в технике. Применяются они и для небольшой настольной скульптуры. В связи с технологическими сложностями (специальное оборудование и затраты электроэнергии) применение анодных пленок для обработки крупной и сложнопрофилированной скульптуры, особенно изготовленной из вторичных сплавов, затруднено, но возможно. В качестве примера: в 1952 году мост в Лионе украшен четырьмя двухфигурными композициями — «Рыбные богатства страны», «Навигация», «Плодородие» и «Радость, доставляемая водой». Отлитые скульптуры были слегка отполированы и затем анодированы, но не тонировались (цвет блестящего алюминия сохранен), что хорошо гармонирует со светлым фоном тимпанов моста.

Вторым способом, также широко распространенным в технике и мало — в художественной промышленности, но перспективным в ней, является химическое оксидирование в растворах окислителей. При этом способе некоторые качества окисных пленок несколько ниже, чем у анодных, толщина меньше, но все же выше, чем у естественных, и они вполне удовлетворительны. Для крупногабаритной скульптуры предпочтительны холодные способы химического оксидирования. Так, в художественной промышленности иногда пользуются раствором, состоящим из хромовокислого цинка — 4 г/л, азотной кислоты — 3,5 г/л и фтористого цинка — 15 г/л, цвет покрытия — от желтого до золотистого. Для оксидирования сварных швов чаще применяется раствор хромового ангидрида — 3— 4 г/л с фторосиликатом натрия — 3 — 4 г/л.

Наконец третий способ — термическое оксидирование — применяется для небольшой настольной скульптуры. Наносят слой расплавленного парафина или тунгового (деревянного) масла на поверхность и обрабатывают пламенем паяльной лампы. Цвет — от черного до золотистого и зависит от того, сколько раз скульптура обработана. Такой способ обработки огнем известен с древности для традиционных металлов и очень трудоемок, но дает большой декоративный эффект и коррозионностойкую окисную пленку.

По своему цвету, блеску, прозрачности искусственные и естественные окисные пленки близки к металлическому алюминию. Благодаря этому при оксидировании, как и при окислении на воздухе, декоративные качества поверхности металла мало изменяются (черные окраски пленок, получаемых нагреванием масел, обусловлены их обугливанием. Искусственные окисные пленки характеризуются ориентированной микропористой структурой. Эта особенность позволяет производить их пропитку или окрашивание физическими или химическими способами и обусловливает чрезвычайно прочное закрепление окраски в структуре самой пленки. Для окраски окисной пленки могут быть использованы светостойкие органические и минеральные красители. Это дает возможность окрашивать скульптуру не только в цвет бронзы или ее патины, но и в любой цвет, в зависимости от замысла скульптора. Такова статуя «Лыжник» в Швейцарских Альпах: в самой статуе — алюминий полированный, а лыжи — черные.

При необходимости повышения плотности и непроницаемости окисная пленка может быть пропитана атмосферостойкими лаками без образования блестящей «лаковой» фактуры.

Качество декоративной окраски зависит не только от примесей, но и от способа изготовления изделий, а также от качества механической обработки поверхности металла, — уплотненный слой лучше окрашивается. Таким образом, искусственные окисные пленки обладают весьма высокими физико-механическими и химическими качествами и при необходимости придания поверхности скульптуры того или иного цвета превосходят по своей стойкости любые лакокрасочные покрытия. Однако в отечественной художественной промышленности они применяются только для отделки сувениров, осветительных приборов, мелкой настольной скульптуры. Для обработки же крупной скульптуры, в том числе монументальной, они не используются.

Итак, использование алюминия и его сплавов для монументальной скульптуры весьма перспективно. Однако представляется, что для практического осуществления этого необходимо выполнение некоторых условий:

  1. Нужно провести исследовательскую и экспериментальную работу по подбору оптимальных составов металла и сплавов для литой и листовой скульптуры и разработать специальные ГОСТы на художественные марки этих материалов.
  2. Необходима экспериментальная работа по технологии литой и листовой скульптуры, включая различные виды термической и механической обработки.
  3. Необходима экспериментальная работа по созданию оптимальной методики анодирования и химического оксидирования скульптуры,

а также последующей защитно-декоративной обработки поверхности. Все перечисленное связано с затратами материальных средств, и решение этой задачи должно осуществляться в контакте Министерством культуры СССР и Министерством цветной металлургии. Разрешение этого вопроса необходимо, поскольку применение вторичных и случайных сплавов и необоснованной технологии не дает должного эффекта и лишь дискредитирует возможности прекрасного материала. Назрела необходимость широкого совместного обсуждения перспектив применения алюминия и его сплавов для скульптуры — Министерством культуры СССР, союзами художников, художественными фондами, скульптурными комбинатами, заводами художественного литья и Всесоюзной центральной научно-исследовательской лабораторией консервации и реставрации музейных художественных ценностей.

 

Топильская И.В.Монументальная скульптура из алюминия и его сплавов// Советская скульптура/И.В.Топильская М., 1978, С 200-206

 

Импрессионизм в скульптуре

Импрессионизм в скульптуре — явление сложное, противоречивое. Для истории русской художественной культуры рубежа XIX века он значил довольно много, став на какой-то период целой школой пластического мышления. П. П. Трубецкой, много и долго работавший в России, представлял тип интернационального художника и последовательного скульптора-импрессиониста.

A.С. Голубкина была натура мятущаяся, развивающаяся как скульптор-импрессионист, но нередко и выходящая за пределы этого движения.

B.Н. Домогацкий полагал, что «А. С. Голубкина была у нас самым крупным представителем импрессионистической школы». А. Эфрос писал: «Голубкина стоит на высших ступенях скульптурного импрессионизма, которому у нас, в России, она дала едва ли не самое крайнее выражение». В творчестве Н. А. Андреева импрессионизм проявился меньше, приглушеннее, преимущественно задев область скульптурного портрета. Наконец, почти исчезнув ко времени Октябрьской революции, импрессионизм как слабая реминисценция стиля засветился ненадолго вновь

в 1920-е годы, оплодотворив в известной степени традицию камерного психологического портрета в советской скульптуре.  И хотя к сегодняшним дням заглохли все импрессионистические мотивы в пластике, выражения «импрессионистическая лепка», «импрессионистическая легкость фактуры», «фиксация мимолетного впечатления» остались в искусствоведческой лексике и пользуются вниманием до сих пор, постоянно напоминая о днях, давших толчок для развития современного мышления в пластических образах. Импрессионизм в скульптуре, получивший столь большое развитие в нашей стране, представляет и интересную теоретическую проблему. Противореча временами традиционным представлениям о специфике скульптуры, он обострял в целом всю проблематику художественного бытия этого вида искусства. В перспективе историко-теоретического суждения об импрессионизме в скульптуре строилась и данная статья. Автор ставил своей задачей не столько обсудить все аспекты проблемы, сколько назвать ее конкретные границы, ибо даже здесь мы встречаем еще много неясного, противоречивого и путаного. Импрессионизм в живописи, скульптуре, литературе, музыке, фотографии проявился в периоды, отделенные друг от друга иногда десятилетиями, что для динамики художественного процесса тех дней было исключительно большим хронологическим разрывом. Более того, в импрессионизме не видно закономерности исторического перехода от одного вида искусства к другому. Создается впечатление, что импрессионизм то вспыхивал, то затухал на протяжении весьма длительного, почти в полстолетие, периода, но внутренней универсальностью не обладал и потому ставил препятствие для вынесения единого суждения о его методе. Да, впрочем, существовал ли такой метод, общий для разных видов искусства, и нет ли в самом его названии некоторой доли условности?

Отметим, что в 1890-е годы намечается возврат к импрессионизму среди пионеров этого движения в живописи — у К. Писсарро, частично у К. Моне и О. Ренуара, которые десятилетием раньше в нем «разочаровались». «Декоративная» фаза позднего импрессионизма в живописи с катастрофической быстротой распространилась по странам Европы и в США. Однако видеть в импрессионистических мотивах, возникших в отдельных видах искусства рубежа веков, всего лишь проекцию методов работы живописцев в целом не приходится. Если разобраться серьезно, то только импрессионизм в скульптуре и живописи имел подлинно импрессионистический характер; для других искусств этот термин условен, скорее метафоричен или указывает на некий технический прием, равный «живописности». Известная общность живописи и скульптуры предопределили их подход к импрессионизму, хотя и в разные сроки.

Импрессионизм в скульптуре опирался и на специфические традиции того вида искусства, в рамках которого он развивался. Он чутко реагировал на переход от ваяния к лепке, на триумф станковой формы, на особое положение эскиза и этюда в системе подготовительных работ. Типологические соответствия с историей становления импрессионистической живописи здесь несомненны.

Скульптурный импрессионизм развивался в трех странах — в Италии, Франции и России. Италия стала местом его рождения, Франция — европейским центром, Россия — страной самой широкой творческой практики. Разъять историю импрессионизма в скульптуре по этим странам, значит, собственно, уничтожить ее вообще, ибо разве можно судить о явлении, не зная его истоков и не вспоминая об О. Родене, говорить о скульптуре рубежа веков, разве можно не учитывать опыт русских мастеров? М. Россо и П. Трубецкой сложились как скульпторы-импрессионисты в Италии, оба провели часть своей жизни во Франции, Трубецкой много и плодотворно работал в России, Голубкина ездила в Париж к Родену. На фоне упадка пластических искусств в Италии прошлого века творчество Россо гипнотизирует необычностью, в Париже импрессионизм по сравнению с деятельностью Родена кажется кратким и незначительным эпизодом, в России же он стал началом формирования новой пластической культуры, школой мастерства. Поэтому, если как определенное явление, импрессионизм в скульптуре нужно рассматривать в совокупности, то оценка его должна быть четко дифференцирована.

Для зарубежных исследователей импрессионизм в скульптуре — только творчество Медардо Россо. Итальянцы к нему относятся апологетически. У. Боччони в «Техническом манифесте футуристической скульптуры» (1912) называет М. Россо главным героем скульптуры рубежа веков. Б. Кроче, влияние которого на отдельные круги западной интеллигенции XX века было велико, отнесся к произведениям Россо благосклонно. Во Франции, Англии, Австрии и США в 1900-е годы искусство итальянского мастера было встречено с непониманием, чуть ли не как явление, выходящее за рамки искусства. Однако О. Роден, как известно, считал скульптора своим другом. После смерти Родена в 1917 году Г. Аполлинер назвал М. Россо величайшим из живущих современных мастеров, «забыв» А. Майоля и А. Бурделя и поставив итальянца в ряд с такими мастерами, как А. Архипенко, П. Пикассо, Ж. Липшиц и Ф. Дюшан-Вийон. Аполлинер ставил в заслугу Россо то, что он освободился от традиционного представления о скульптуре, создав автономный пластический язык, способный закреплять субъективные представления автора. Г. Рид в истории скульптуры XX века называет М. Россо в числе предшественников нового пластицизма наряду с О. Домье,

Э. Дега и О. Роденом 4.

К искусству М. Россо всегда приглядывались в России. О нем знали скульпторы. В журнале «Мир искусства» оповещалось о выставленных произведениях Россо в парижских осенних салонах. С. К. Маковский помещает заметки о его искусстве среди аннотаций в альбоме «Современная скульптура» (СПб., 1908—1911). Опыт М. Россо волновал теоретиков 1920-х годов, близких ГАХН. В 1930-е годы о нем пишет специальную статью Б. Н. Терновец5. В последующее время его имя постоянно упоминается в исследованиях о П. П. Трубецком.

В круге этой литературы формировались и оценки импрессионизма в скульптуре, который рассматривался и как упадок художественного вкуса, и повторение приемов живописи, н как формальный эксперимент. Русские и советские историки искусства обычно противопоставляют искусство М. Россо русской школе скульптуры как явление, могущее бросить своей крайностью тень на весь импрессионизм. Но, как писал И. Л. Маца, «его творчество не только много дает для понимания русских скульпторов-импрессионистов (и в первую очередь Трубецкого), но и вообще весьма показательно для общего хода развития скульптурного искусства в эпоху капитализма». Творчество М. Россо — только часть импрессионизма в скульптуре. И поэтому, привлекая материал русского искусства, соединяя то, что обычно разделялось, целесообразно вынести суждение и о М. Россо и о всех мастерах импрессионизма, лишь после анализа самого художественного явления, вне зависимости от того, кто какое место в нем занимал. Место каждого, как будет видно, определено самой исторической судьбой всего направления в целом.

Турчин В. Импрессионизм в скульптуре// Советская скульптура 75/ В.Турчин, М.,1977 С. 164-169

Новое о творчестве М.И. Козловского

Отечественное искусствознание пристально изучает русскую скульптуру второй половины XVIII века, сосредоточивая внимание преимущественно на эволюции твор­чества отдельных мастеров. Вместе с тем общие для всех них особенности еще ждут своего осмысления. К этой сфере относится, в частности, проблема иконографии и атрибута, для рассмотрения которой работы М. И. Козловского дают прекрасный повод. Особенно произведения античного цикла.

В Павловском дворце-музее хранится скульптура Козловского, значащаяся как «Мальчик, сидящий на скале» (1800). Сотрудники Государственного Русского музея и вслед за ними В. Н. Петров используют другое наименование: «Сидящий пастушок». Первое из названий просто фиксирует возраст и позу модели, второе — не подтверждается атрибутами. Они говорят об ином: у ног отрока изображены тростниковая флейта, струящаяся из источника вода и растущий цветок, похожий на нарцисс.

Этот последний атрибут ориентирует мысль в конкретном направлении. Понятной становится поза юноши: его глаза устремлены не просто вниз, под ноги. Он смотрит на воду, хотя и не смотрится в нее. Он сидит так, что не может видеть своего отражения. Это неподвижность задумчивости, а не завороженная собственной красотой застылость страстного самолюбования. Видимо, перед нами Нарцисс, хотя и в некотором роде вне своего закрепленного в литературе амплуа. Козловский далек от иллюстративности. Ему ближе поэтически вольная трактовка мифа, изложенного Овидием. Там все начинается с прозаического желания испить в зной воды из источника: «…Жажду хотел утолить, но жажда возникла другая! Воду он пьет, а меж тем — захвачен лица красотой». Точно указана поза, отличная от использованной Козловским: «Лежа глядит он на очи свои…».

Далее Овидий рассказывает, что вплоть до гибели от истощения Нарцисс не поднимается с земли, не отрывается от своего изображения. Текст повествует о прямой подвластности неутолимой страсти, действенном стремлении ее утолить, открытом трагическом переживании: «Так горевал и, одежду раскрыв у верхнего края, мраморно-белыми стал в грудь бить он руками. И под ударами грудь подернулась алостью тонкой». Козловский вместо этого непосредственного выражения чувства передает ощущение тихой отрешенности, даже не грустной, а скорее исполненной неясного предчувствия грусти.

Еще два отступления oт овидиевского текста позволяет себе Козловский. Нарцисс дан почти обнаженным, и у ног его изображен одноименный цветок. В «Метаморфозах» Овидия цветок появляется лишь после смерти Нарцисса, как бы замещая его на земле: «…Не было тела нигде. Но вместо тела шафранный ими найден был цветок с белоснежными вкруг лепестками». Нагота, как естественное «одеяние» героя античного мифа или античной истории, характерна для классицизма XVIII века и узаконена образцами IV века до н. э. — I—II веками и. э. Совмещение же во времени фигуры Нарцисса и цветка его имени заставляет задуматься. Судя по всему, Козловский рассматривает цветок не как аксессуар, входящий в состав реквизита действия, а как атрибут персонажа.

Козловский наиболее близок Овидию в трактовке внешности Нарцисса. Их герой «…сразу и мальчиком, и юношей мог почитаться». Он «…юный, похожий лицом на изваянный мрамор паросский», у него «…Аполлона достойные кудри; щеки без пуха еще…», шея «кости слоновой», «прелесть губ».

Основные особенности статуи, исполненной Козловским, в принципе присущи одноименным античным изображениям: «Нарциссу» из Мюнхенской глиптотеки (мраморная реплика оригинала IV в. до н. э.), предполагаемому «Нарциссу» из Берлина (мраморная копия оригинала V в. до н. э.) и «Нарциссу» из Национального музея в Неаполе (II в. до н. э., бронза). Их роднят эмоциональный строй (состояние грустной задумчивости), обнаженность персонажа, его сложение, отроческий возраст, взгляд, устремленный вниз на воду, а не на свое отражение. Только в античных статуях герой стоит и нет цветка нарцисса. Словом, большинство черт скульптуры Козловского носит явно иконографический характер и восходит к античности. Сказанное позволяет предположить, что в рассмотренном произведении перед зрителем предстает именно Нарцисс. Строго говоря, лишь одна деталь не вмещается в смысловую структуру изложенной версии: флейта-дудочка у ног отрока. Она может навести на мысль о том, что здесь дана аллегория музыки. Думается, однако, что подобное предположение маловероятно. Оно опирается лишь на один атрибут, а все остальное вместе с иконографией попросту не учитывается.

Русское искусство второй половины XVIII века вообще довольно охотно обращается к мифу о Нарциссе. Самому Козловскому принадлежат два изображения этого персонажа, хранящихся в ГРМ (малая форма, терракота и мрамор, около 1801 года). Кстати, они трактованы совсем иначе: не возвышенно, а скорее жанрово. Избран другой вариант развития действия, прямо основывающийся на тексте Овидия. Нарцисс показан пьющим воду из пригоршни. Тот же персонаж запечатлен И. П. Мартосом (1776 — 1777) и Ф. Ф. Щедриным (1791) в их не дошедших до нас статуях. У Л. П. Лосенко есть рисунок натурщика «в позе Нарцисса», то есть сидя­щего и смотрящего «в воду» на «свое отражение» (около 1770, НИ музей АХ СССР). Определение сюжета статуи из Павловского дворца-музея ставит по крайней мере два вопроса, они связаны с уже привычными названиями хорошо известных произведений.

Вопрос первый: соответствуют ли сути русских скульптур второй половины XVIII века названия фиксационно-описательного плана? Видимо, на это можно ответить отрицательно. Наименования типа «Пастушок с зайцем», или «Юноша с убитым зайцем», как ныне называют ту же скульптуру в Павловском дворце-музее, вносят излишне бытовой оттенок в образный строй, вызывают неоправданное ощущение эскизности, студийности, не затрагивают всей глубины смысла, вложенного в произведение русскими мастерами второй половины XVIII века. Между тем известно, сколь высоко тогда ценили в «художестве» содержательность «сочинения». Например, Ф. И. Шубин упоминает свою работу, «представляющую в образе отдыхающего пастуха любовь греческую…». Скульптор специально оговаривает не частно- жанровый, а общечеловеческий характер эстетической и этической программы произведения. Естественно, что он называет свою работу «Amour de grecs». Эта скульптура не сохранилась, и мы не знаем, насколько молодому Шубину удалось реализовать свои намерения. Но стремления его изложены с полной определенностью и судить о них — наше право.

Подобный подход встречается и у Козловского, который в Италии лепит статуи «Река в виде сидящей фигуры с урной» (1775) и «Месяц Август или Лето в виде молодого пастушка» (1776). У Шубина «вообразе», у Козловского — «в виде»: разница в словах, а не в сути дела. Все эти названия содержат понятие общеаллегорического плана и описание того, как оно конкретно воплощается. В наименованиях же «Пастушок с зайцем», «Сидящий пастушок», «Юноша с убитым зайцем» и т. д. исчезает аллегорическая и мифологическая возвышающая обобщенность. Могут возразить, что указанные работы Козловского названы исследователями на основании документального материала. Действительно, в 1892 году А. Корсаковым был опубликован написанный братом Козловского перечень работ скульптора, где упомянуты «Пастушок с зайчиком» и «Пастушок сидящий» и. Однако анализ показывает, что текст составлен спустя четверть века после смерти ваятеля и поэтому есть основание усомниться в авторской подлинности двух интересующих нас назва­ний. Тем более, что они выделяются из числа остальных именно своим безличным характером. Кстати, ряд других наименований уже пересмотрен исследователями. В другом документе определении Сонета Академии художеств от 5 мая 1800 года, составленном при жизни Козловского, одни из его работ также именуется «Пастушком». Вместе с тем настораживает, что официальная документация, в которой, как свидетельствует опыт, мае то отсекается обобщающая часть названия и остается только конкретное обозначение. Так произошло с шубинской «Amour de g’recs», превращенной в описи 1773 года в статую «Пастух сидящий». Более того, не исключено, что термины «пастух», «пастушок» иногда применяли в академическом делопроизводстве к любым изображениям мальчиков и юношей. Сам же Козловский, четко персонифицировавший своих героев с помощью иконографии и атрибутов, вряд ли мог удовлетвориться столь безлично-расплывчатым определением. Возникает и второй вопрос: соответствуют ли традиционным представлениям о персонажах привычные названия скульптур, в которых они запечатлены? Под традиционными представлениями мы понимаем в данном случае обычные атрибуты персонажа и совокупность иконографических признаков (тип и возраст модели, черты и выражение лица, настроение или состояние, прическа, поза). Попробуем в таком аспекте рассмотреть некоторые произведения М. П. Козловского, опуская достаточно изученную историю их создания и художественные особенности.

Одна из известнейших работ скульптора уже упоминавшийся «Пастушок с зайцем». Голова юноши украшена лавровыми ветвями, а на стволе дерева изображена ящерица. Это атрибуты Аполлона Сауроктона ящероубиицы. Наверное, на них основывался и Н.Н. Врангель, именуя герои Козловского Аполлоном. Однако убитый заяц — атрибут совсем иного персонажа. Так нередко изображаются сатиры и менады, исступленно веселящиеся во время дионисийских игрищ. Вспомним, например, барельеф «Пляшущие сагнры» (римская копня с греческого оригинала I —II вв. до н. э., Государственный Эрмитаж). Один из сатиров играет на двойной флейте, другой размахивает убитым зайцем. Итак, Козловский прихотливо совмещает, казалось бы, несовместимое: атрибуты высшего божества и полудикого существа, лесного демона.

Противоречивость атрибутов заставляет в поисках решения обратиться к иконографии. И ранняя к высокая классика Древней Греции представляют Аполлона более взрослым юношей на грани зрелости. Лишь в поздней классике, в IV’ веке до и. э. единый образ словно раздваивается. Леохар в Аполлоне Бельведерском придерживается прежних представлений о возрасте, а значит и о сложении, чертах лица и т. д. В отличие от него Пракситель в Аполлоне Сауроктоне узаконивает новую иконографию бога-отрока.

Козловский, несомненно, идет за Праксителем. В данном контексте неважно, какие именно творческие побуждения влекут его на этот путь. Существенно, что русский скульптор не выходит за границы иконографии персонажа, умело и эрудированно пользуясь широтой возможностей, предоставленных античным наследием.

Однако же наличие атрибута, обычного скорее для сатира, несколько смущает, заставляя проследить иконографию и этого персонажа. Грубоватые, обросшие бородами сатиры ранней и высокой классики сразу отпадают в качестве прототипов.

На них отрок Козловского совершенно непохож. Но вот поздняя классика, сатиры Праксителя нельзя ли их считать прообразами так называемого «Пастушка с зайцем»? Бесспорно, нельзя. Они изображены старшими по возрасту. В чертах их лиц классический тип, словно чуть огрублен, расплывчат, размягчен. Грация движе­ний лишена четкой собранности высших божеств, она скорее ленива и расслаблена.

И, наконец, сатира выдают козлиные уши, хотя и укрытые у героев Праксителя и тщательно уложенных волосах. Словом, у Козловского изображен не сатир. Но тогда зачем же убитый заяц? Это наверняка не неграмотность: ведь еще В. И. Григорович отмечал в 1826 году как характерную черту Козловского «сочинение умное. Значит здесь иное эрудированность мастера. Попробуем разобраться в ходе его творческой мысли. Согласно мифам Аполлон неоднократно выступает в качестве пастуха. Он наест своих быков, которых похищает хитрый младенец — Гермес, пасет стада царя Адмета, стада троянского царя Лаомедонта. С этим занятием связаны некоторые из прозвищ Аполлона пастушеский бог, бог пастбищ, бог овец. Возможно, Козловский представляет Аполлона в роли пастуха. Само же бытие пастухов делает их если и не участниками забав сатиров, то уж во всяком случае непосредственными и заинтересованными зрителями.

Значит нетрудно вообразить юного Аполлона в амплуа пастушка, играющего в «сатира». Возникает ситуация своего рода двойного преображения. Подобная версия довольно вероятна. Она предполагает самостоятельное поэтическое развитие Козловским канонического сюжета, как сказали бы ныне, «по мотивам» мифов. Но, добавим, без насилия над первоисточником.

Предложенная логическая цепь (сатир — пастух — Аполлон), объясняющая введение атрибута, необычного для солнечного бога, все-таки не может считаться единственно возможной. Дело в том, что мертвый заяц в отдельных случаях сопутствует совсем уж неожиданным персонажам. В Лувре есть рельеф «Геракл с собакой» (мраморная римская копия с оригинала II в. до н. э.), где изображен озорно улыбающийся герой, играющий с псом. Животное стоит на задних лапах и пытается дотянуться до зайца, которого Геракл держит за задние ноги. Забава эта довольно жестока, ибо заяц жив — его уши прижаты, а не болтаются внизу, как у второго, явно мертвого, подвешенного на столбе рядом. Иконографически — это тип молодого безбородого Геракла, а идентификации его, как Геракла, помогает неизменная львиная шкура. Иными словами, атрибутом здесь является именно она, а зайцы — лишь аксессуары из реквизита, необходимого для развития данного, не лишенного жанровости сюжета. Снова, как и в случае с Нарциссом, мы встречаемся с разницей между атрибутом и аксессуаром: тем, что служит опознанию персонажа, а потому должно быть постоянным, повторяющимся, и тем, что необходимо для раскрытия данного сюжета, обусловлено его конкретностью, а следовательно, может изменяться, быть неожиданным, уникальным.

Именно непреложная обязательность отличает атрибут от аксессуара, а совсем не пассивность или, наоборот, участие в действиях персонажа. Скажем, лук активно используется Аполлоном, а ветви лавра лишь венчают чело, но и то и другое — атрибуты солнечного бога. Так же и аксессуар. «Отдыхающий сатир» Праксителя просто держит флейту в руке, в других случаях сатир изображается играющим на ней (статуя фавна из Павловского дворца-музея, римская копия I в. н. э. с греческого оригинала III в. до н. э.). Да и в луврском рельефе «Геракл с собакой» живой заяц служит объектом развлечения, тельце мертвого просто висит на столбе.

И еще одно существенно. Со сменой персонажей, чья «личность» четко определена иконографией, с изменением сюжетных обстоятельств то, что было атрибутом, может стать аксессуаром, и наоборот…

Пример луврского рельефа помогает иначе взглянуть и на «Пастушка с зайцем» работы Козловского. Ведь если заяц здесь не атрибут, а элемент реквизита, то само его наличие нейтрально. Аполлон узнается по лавровому венку и ящерице, а добыча лишь намекает, что юный Феб возвращается с удачной охоты. То есть наличие зайца конкретизирует не «личность» персонажа, а характер происходящего. Кстати, на фото 1957 года в архиве Павловского дворца-музея и в альбоме 1976 года, со­ставленном А. М. Кучумовым, эта работа Козловского значится как «Аполлон-охотник». Однако ныне в музее отказались от такого наименования, и статуя зовется «Юноша с убитым зайцем».

«Спящий Амур» таково издавна привычное название прекрасной статуи, принадлежащей Козловскому и хранящейся в Павловском дворце-музее. Оно, может быть, и не лишено некоторой описательности, но точно обозначает персонаж. «Спящий Амур»

Козловского весьма полно соответствует иконографии: традиционный тип и возраст натуры, черты лица, прическа, наличие крыльев, даже само состояние сна. Утверждение о традиционности требует пояснения. В период высокой классики Эрот (Эрос) изображается мальчиком у ног Афродиты, как сделано на фризе Парфенона. Он показан здесь без крыльев.

В эпоху поздней классики тип Эрота-мальчика сохраняется, но он становится крылатым. Таким он дан у Лисиппа («Эрот, натягивающий лук», римская копия, Государственный Эрмитаж и Павловский дворец-музей). Тогда встречается и другой тип Эрота, тоже крылатого, но достигшего уже юношеского возраста. Этот тип представлен работами, восходящими, как считают, к оригиналу Праксителя. Эллинизм к двум вариантам иконографии добавляет третий Эрот-дитя и художественно осваивает иные состояния: полет, бег, сон.

В отличие от весьма традиционной иконографии, атрибуты, вводимые Козловским в скульптуру «Спящий Амур», на первый взгляд удивляют своей непривычностью. Вместо лука и колчана со стрелами — львиная шкура и палица Геркулеса. Эту необычность отмечает, в частности, В. Н. Петров. Между тем подобный смысловой сдвиг имеет свою историю. Уже в римских мраморных копиях с бронзового лисипповского «Амура, натягивающего лук» появляются палица и львиная шкура (статуи из Государственного Эрмитажа, Павловского дворца-музея и из берлинского Штаат-лише музеум) 22. Поздняя античность прямо изображает Амура в виде Геркулеса. Пример тому — небольшая скульптура из Государственного Эрмитажа, представ­ляющая бога любви в позе Геркулеса Фарнезского с палицей и львиной шкурой, накинутой на голову. Из четырех упомянутых произведений Козловский мог ви­деть лишь то, которое хранится в Берлине, а прежде стояло в палаццо Lante в Риме. Однако многочисленность позднеантичных копий и реплик знаменитых статуй и относительное постоянство атрибутов, вводимых копиистами, позволяют допустить, что Козловский был знаком и с другими повторениями лисипповского Амура, также оснащенными атрибутами Геркулеса.

Восемнадцатый век остается верен намеченной традиции: Э. Бушардон исполняет своего знаменитого «Амура, вырезающего лук из палицы Геркулеса» (1747, Лувр). Уж эту-то работу Козловский знал очень хорошо. Не случайно он еще в 1788 году порекомендовал молодому П. II. Соколову, тогда пенсионеру Академии художеств в Париже, сделать ее копию (1788 -1789, НИ музей АХ СССР) 24. Словом, в конце XVIII столетия Амур с атрибутами Геркулеса мог бы, вероятно, озадачить и заин­тересовать поверхностного зрителя, а «просвещенному» — дал бы возможность поразмыслить о сюжетно-мифологической основе или аллегорической сути замысла автора.

Попробуем и мы разобраться в этом. На ум приходят два объяснения. Одно из них таково: предприимчивый бог-мальчик похитил чужое оружие и одеяние, чтобы позабавиться, устал и заснул. Казалось бы, правомерное толкование — шалости Амура общеизвестны, как и традиционное наказание его матерью, Венерой. И все- таки в данном случае этот вариант мифа не годится. Доспехи гиганта Геркулеса оказались бы явно велики мальчику Амуру. Именно такой выглядит палица, из которой делается лук в статуе Бушардона. У Козловского палица вполне соразмерна спящему персонажу. Видимо, смысл статуи иной. Мастер представляет Амура в роли Геркулеса. Подобная трактовка встречалась в названных выше античных скульптурах из Государственного Эрмитажа, Павловского дворца-музея и берлияского Staatliche Museum. Однако там Амур занят традиционным для него самого натягиванием лука, а атрибуты Геркулеса никак не включены в этот процесс и лишь подчеркивают могущество персонажа. Козловский же непосредственно связывает их с происходящим. Он показывает бога любви утомленным после деяний, равных подвигам знаменитого героя.

Вероятность предлагаемой версии подтверждается позой. Для Амура она не канонична. Он сидит, тяжело опершись на палицу, так, что его левое плечо приподнято. Поза непривычна и вместе с тем чем-то знакома. Память подсказывает позу Геркулеса Фарнезского, статуи, популярной в эпоху классицизма вообще и во второй половине XVIII века в России в частности. Та же усталость, та же опора на палицу и, как результат, чуть вздернутое левое плечо. Сходство ощутимо, но отнюдь не назойливо. Оно проскальзывает в отдельных особенностях, в то время как общее в каждом случае глубоко своеобразно. Геркулес Фарнезский стоит, Амур Козловского сидит, один бодрствует, другой спит, у одного палица под рукой, другой опирается на нее кистью руки. Иначе говоря, Козловский решительно варьирует традиционные позу и жест, оставляя внимательному и знающему зрителю возможность опознания прототипа. Что наша аналогия не надумана, что сам скульптор в те же годы обращается мыслью к знаменитой античной статуе, подтверждается его ри­сунком «Отдыхающий Геркулес» (1790-е годы, ГРМ), изображающим персонаж в позе, очень близкой той, в которой показан Геркулес Фарнезский.

Актуальный для конца XVIII века аллегорический смысл другой работы Козловского «Геркулес на коне» давно и хорошо известен: прославление победоносного альпийского похода А. В. Суворова. Однако если вдуматься в название, вглядеться в образ изображенного, то ощущаешь еще большую нетрадицнонность, чем в предыдущих произведениях. Здесь перед нами всадник, именуемый Геркулесом. На первый взгляд столь же неканоничен и тип натуры. Геркулес у Козловского не массивный зрелый муж, отягченный мощными мускулами, а могучий юноша в начале мужания. Это, кстати, закономерно, так как «обычный» Геркулес слишком тяжел для амплуа наездника. Молодому телу соответствует отсутствие бороды и усов.

Изо всех расхожих иконографических признаков лишь прическа свидетельствует, что перед нами Геркулес. Сказанное относится и к атрибутам: нет палицы, нет яблок Гесперид, есть только львиная шкура, использованная в качестве конского чепрака.

По-прежнему не допуская мысли о произволе, посмотрим, на что мог опираться Козловский. Сначала об иконографии. Как ни парадоксально, но «привычный» нам облик Геркулеса появляется довольно поздно. Ранняя классика изображает Геракла молодым, безбородым, среднего сложения, без палицы и львиной шкуры, в «панцире» типа колета, стреляющим из лука. Таков он на восточном фронтоне храма Афины Афайи на острове Эгине (начало V в. до н. э.). Наряду с этим тогда же Геракл предстает человеком среднего возраста, бородатым, обнаженным, вооружен­ным палицей («Геракл и критский бык», метопа храма Зевса в Олимпии, первая половина V в. до и. э.).

Оба иконографических типа с соответствующими времени стилевыми изменениями сохраняются и в период высокой классики. Молодой безбородый Геракл представлен так называемым «Herakles Policleteo» из Национального музея в Риме . Бородатым человеком средних лет (если судить по лицу) Геракл предстает на «Erma di Herakles» из того же собрания . «Возраст» тела и сложение больше напоминают Дорифора. Иначе говоря, в этом произведении голова «старше» тела. Лишь в поздней классике оба типа решительно дифференцируются: один запечатлевает героя на заре зрелости, другой на ее закате.

Примером первого могут служить молодой безбородый Геракл круга Скопаса (копия, Лондон, собрание Lansdown) 28 и принадлежащая руке Лисиппа группа «Геракл и олень» (копия, Палермо, Национальный музей), примером второго — «Отдыхаю­щий Геракл» того же Лисиппа (IV в. до н. э.) и развивающий эту тему уже упо­минавшийся Геркулес Фарнезский Гликона (начало III в. до н. э.). Причем и тот и другой типы, как правило, обладают установившимся комплексом атрибутов: палица, львиная шкура, яблоки Гесперид. Таким образом, иконография Геркулеса Козловского безупречна, только основывается она не на самом популярном из двух вариантов. Кстати, в уже знакомом нам рисунке Козловского «Отдыхающий Геркулес» использован тип молодого безбородого героя.

Но почему же все-таки Геркулес изображен на коне? Поскольку иконография здесь бессильна, обратимся к словесному источнику, к мифу. Из всех подвигов Геракла лишь один связан с лошадьми — укрощение коней фракийского царя Диомеда. Видимо, лишь это могло бы оправдать появление Геркулеса в роли всадника. Верность подобного допущения подтверждается словами поэта конца XVIII — на­чала XIX века А. X. Востокова из его стихотворения «Надгробная Михаилу Ивановичу Козловскому»: «…дает ли резец сей Ираклу править фракийским конем…». Как мы видим, тип внешности героя, выбранный Козловским, подкреплен традицией, сюжет обоснован источником. Но только ли к соблюдению «норм» и «правил» стремится мастер? Вряд ли. Конечно, наличие античного прототипа « поддерживает Коз­ловского: оно уберегает его от упрека в незнании мифологии. Вместе с тем думается, что он воспринимает свои мифологические персонажи живущими, изменяющимися с возрастом. Их приключения и подвиги, о которых повествует мифология, наверное, также раскладываются в сознании Козловского во времени. Первые из них он относит к ранним летам своих героев, а совершенные позже — к последующим этапам их жизни. Поэтому Аполлон, еще не убивший Пифона (обозначенного изящной яще­рицей), и Геракл поры своих начальных дел видятся ему моложе, чем они запечатлены в произведениях, эталонных для XVIII века…

Дспустим на минуту, что нам неизвестно название петергофской группы Козловского «Самсон, раздирающий пасть льва». Взглянем непредвзято и попытаемся определить: кто изображен? Почти наверняка первой придет мысль о Геркулесе. Это естественно, ведь с точки зрения иконографии внешность героя Козловского сочетает черты Геркулеса Фарнезского (сложение тела) и особенности типа безбородого моложавого Геракла (тип головы, лица, прически). Причем подобное восприятие группы нельзя счесть специфическим, принадлежащим лишь зрителю наших дней. Нет, буквально так же, на рубеже XVIII—XIX веков, в годы ее создания именовалась группа в документах (1799), так понимал ее упомянутый выше поэт А. X. Востоков, так обозначена она в списке работ Козловского, составленном его братом. Однако к 1839 году статуя вновь обретает петровское название. «Месяцеслов на 1840 (високосный) год» рекомендует ее вниманию читателей как «колоссальный истукан Самсона в Петергофе». Будучи Геркулесом по облику, петергофский гигант побеждает льва приемом Самсона: не душит, а разрывает пасть. Однако, дей­ствуя как Самсон, он не обладает важнейшей отличительной особенностью библейского персонажа — гривой волос, дающих ему силу.Некоторая двойственность несомненно связана с историей этого произведения. Ему предшествовала одноименная группа Б.-К. Растрелли-отца, исполненная в 1734—1735 годах, но задуманная еще в петровские времена. При Петре I аллегорическим выражением победы России над Швецией был избран подвиг библейского персонажа Самсона. Однако, судя по рисунку конца XVIII века, уже растреллиевская статуя напоминает Самсона только приемом, примененным в борьбе со львом 34. Растрелли тоже лишает своего героя длинных волос, хотя и делает прическу более пышной, чем у Геркулеса. Сложением растреллиевский Самсон восходит к Геркулесу Фарнезскому. Интересно, что героя, еще не победившего льва, Растрелли уже облачает в львиную шкуру, ниспадающую почти до щиколоток. Иначе говоря, львиная шкура здесь не аксессуар, а атрибут. О разнице между ними уже говорилось ранее.

В своей петергофской группе Козловский тщательно оберегает прежний аллегорический замысел, насколько возможно сохраняет иконографический тип персонажа. Вместе с тем он ощущает себя творчески свободным в художественном истолковании самой ситуации борения двух сил, двух столь разных, враждебных друг другу существ. В главной статуе Петергофа словно сливаются образы античного и библейского героев. Строго говоря, генетически это в известной мере оправдано. Известно, что они оба ведут происхождение от общих древневосточных корней. Преобладают в таком синтетическом персонаже на русской почве сначала библейские, а затем, на рубеже XVIII—XIX веков, античные смысловые и иконографические черты. И связано это с особенностями развития отечественной идеологии и искусства. Если в первой трети века олицетворением военной мощи России «пристойнее» было считать Самсона, то в конце столетия эта роль переходит к Геркулесу.

Рассматривая произведения Козловского, мы постоянно сверялись с иконографией и атрибутами, чтобы понять, кто изображен, «правильно» ли это сделано, какая ситуация представлена, в какой момент своего существования показан персонаж и возможны ли такие положения с точки зрения традиционных представлений. Иными словами, иконография и атрибут привлекались в их обычном, общеизвестном качестве: как средство «узнавания», идентификации персонажа и информации о том, что с ним происходит. Попытаемся кратко суммировать самое основное, касающееся иконографии и атрибута в применении к русскому искусству второй половины XVIII века. Это пригодится для понимания не совсем обычной роли, которая нередко отводится им в работах Козловского.

Мы уже называли то, что входит в состав иконографических признаков и атрибутов. К первым относятся все свойства самой модели (тип сложения, возраст, прическа, поза, мимика, жест и т. д.), ко вторым все, чем оснащен изображенный, что его окружает. Иначе говоря, к области иконографии принадлежат, в широком смысле, анатомические и «физиономические» особенности, к атрибутам — элементы предмет­ного мира, «живой» и «неживой» природы. Нередко роль атрибута может играть и костюм.

Во второй половине XVIII века в России иконография существует и в портрете, и в произведениях мифологического, религиозного, исторического, аллегорического планов. В портрете иконография выступает как сходство. Иногда оно утверждается официально и даже законодательным порядком. Так канонизируется иконография государей. Порой сходство закрепляется зрительской традицией. Например, И. А. Крылова и М. И. Кутузова привычно изображать пожилыми людьми, а В. И. Баженова и М. В. Ломоносова — примерно сорокалетними. Причины этого разные. Чаще всего эталонными становятся изображения либо наиболее совершенные, либо, хронологически совпадающие с вершиной славы персонажа.

В произведениях на мифологические, религиозные, исторические темы, в вещах аллегорического плана иконография также основана на сходстве, только это сход­ство с признанным образцом или образцами. Для России второй половины XVIII века такими эталонами в подавляющем большинстве случаев становятся прославленные произведения античности (поздней классики, эллинизма, Рима). Лишь иногда на эту роль претендуют наиболее известные работы западноевропейских литераторов и художников эпохи Нового времени. Чаще даже не сами работы, а описания или способы изображения в них мифологических, религиозных, аллегорических, исторических персонажей. Пример тому— тип Дианы «застигнутой», избранный Ф. Щедриным для своей превосходной статуи. Такой тип Дианы, вероятно, почерпнут им во французской живописи XVII—XVIII веков.

В произведениях на религиозную тему, особенно там, где в основе лежат сюжеты из Нового завета, да еще если сама работа рассматривается как предмет культа, иконография закрепляется официально и контролируется церковными властями. Во всех других случаях она фиксируется художественной традицией, укоренившейся в сознании мастеров, заказчиков и зрителей.

Атрибут, в свою очередь, в русском искусстве второй половины XVIII века почти неизменно присутствует и в портрете, и в работах мифологического, религиозного, исторического, аллегорического планов. В портрете атрибут часто раскрывает социальное положение изображенного. Таковы, например, скипетр и держава, маршальский жезл, епископский посох, священническое и монашеское одеяние, военный и придворный форменные мундиры, купеческое и крестьянское платье. Атрибут подчеркивает социальные заслуги: портретируемый изображается в орденах, с медалями, на фоне сооружения, построенного на его средства или под его руководством. Атрибут разъясняет профессиональную принадлежность модели: литератору сопут­ствует книга, живописцу — палитра, кисти, а иногда муштабель, скульптору — молот или какой-нибудь из инструментов для работы в камне, зодчему — чертеж и про­порциональный циркуль. Иногда атрибут глубоко индивидуален, ибо отмечает некую неповторимую особенность личности модели, как цветочные луковицы в портрете П. А. Демидова. Это использование атрибута обусловлено спецификой портретирования конкретного человека, задачами усиления конкретности. Оно выходит за границы его основного амплуа и нигде, кроме портрета, не встречается.

Атрибут в портрете (кроме разновидности костюмированного портрета), как правило, непосредственно связан с общественным или частным, парадным или обыденным, но в любом случае конкретно-жизненным бытием модели. Из сферы этого бытия он и ведет свое происхождение. Иначе обстоит дело с атрибутом в произведениях мифологического, религиозного, аллегорического, исторического планов.

В них атрибут, как и иконография, опирается на источник, причем тоже чаще на античный, нежели на относящийся к Новому времени. Типологически источник может быть изобразительным или словесным. Изобразительные источники более наглядны и поэтому больше обязывают того, кто ими пользуется, легче поддаются канонизации. В распоряжение обращающегося к ним они предоставляют готовую форму, облик. Словесные источники описательнее, подробнее. Здесь можно почерпнуть перечень атрибутов, рассказ о них, в котором наглядность заменена обстоятельностью. Об иконографических признаках они тоже рассказывают, повествуя об облике, возрасте, действиях, позе и мимике персонажа.

Словесная информация оставляет больше свободы для творческой фантазии художника. В свою очередь использование изобразительного источника создает ощущение неукоснительного следования заветам классики, что весьма привлекательно для приверженцев классицизма. Полноправие обоих типов источников и их разные воз­можности позволяют мастерам то отдавать предпочтение какому-либо, то сочетать их, дополняя один другим.

В портрете почти всегда главенствует задача сходства, понимаемая либо как уподобление конкретной модели и выражение ее духовного облика, либо как соответствие эталонному изображению. В произведениях мифологического, религиозного, аллегорического, исторического характера сходство с образцом (иконография) и атрибут выступают на равных правах. Когда же иконографические признаки не хрестоматийны, «апокрифичны», атрибут становится важнейшим средством «узнавания» персонажа.

По своей значимости атрибуты различны. Некоторые из них служат основными родовыми признаками и во всех случаях указывают зрителю, кто именно изображен. Таковы, например, палица и львиная шкура Геракла, эгида Афины, крылатые сан­далии Гермеса. А вот кифара в руках Аполлона дает понять, что он выступает в определенном, более частном своем амплуа, или музицируя (Кифаред), или предводительствуя музами (Мусагет). Представленный с луком в руках, он оказывается в иной роли, в иную пору своего бытия, в момент единоборства с Пифоном или избиения сыновей и дочерей Ниобы. Здесь уже атрибут носит не всеобъемлющий имманентный характер, а отмечает определенный эпизод в судьбе персонажа. Подобный «частный» атрибут обычно требует сопровождения и подтверждения общим, «родовым» атрибутом.

Есть атрибуты, принадлежащие сразу нескольким персонажам. Скажем, собака сопутствует изображению Мелеагра, Эндимиона и Актеона; вепрь — Мелеагра и Адониса; яблоко — Париса и Венеры; три яблока— Геракла; палица— Геракла и Тезея; лук — Аполлона, Амура и Геркулеса; копье — Афины и Мелеагра и т. д. Такие «кочующие» атрибуты сами по себе не могут четко разъяснить, кого именно представляет нам художник. Они непременно нуждаются в дополнении и подкреплении другими атрибутами, неважно — «частными» или «родовыми», но присущими лишь данному персонажу. Мало того, в подобных случаях становится необходимым употребление явно выраженных и традиционно устойчивых иконографических признаков изображенного.

Некоторые атрибуты вопреки обыкновению не указывают, кто изображен и что происходит. Они служат иной цели: раскрывают аллегорический смысл произведения. Подчеркнем, что не имеются в виду те атрибуты, которыми оснащены сами аллегорические персонажи, ибо в том случае сохраняются обычные взаимоотношения. Речь идет об атрибутах, не связанных непосредственно с любым персонажем, обладающим иконографической стабильностью. Например, в группе «Геркулес на коне» скала, источник и змея отнюдь не должны, согласно традиции, обязательно сопутствовать античному герою. Символизируя Альпы, Рейн и враждебные силы, они помогают уяснить гражданственную направленность работы Козловского, по­священной подвигу русской армии и полководческому гению Суворова. Аллегоричность статуи Э. Бушардона «Амур, вырезающий лук из палицы Геркулеса» осознается благодаря атрибутам, лежащим у ног бога любви. К его стопам повергнуты щит, шлем, меч, четки и два нарцисса. Мысль ясна: воинская доблесть, религиозный порыв, страстная самовлюбленность Нарцисса — все бессильно перед лицом любви. Не составляет исключения и физическая мощь. Художник показывает, как бог-мальчик шутя выделывает свой лук из палицы Геркулеса, небрежно бросив рядом шкуру грозного льва.

Относительная самостоятельность аллегорических атрибутов, необязательность для конкретного персонажа обусловливают существенную особенность их применения. Они, подобно «кочующим» атрибутам, употребляются только в сочетании с иконографическими признаками, «родовыми» и «частными» атрибутами. При этом иконография и обычные атрибуты, как необходимые принадлежности персонажа, составляют своего рода глубинные слои, а аллегорические атрибуты — внешнюю оболочку, наиболее удаленную от смыслового ядра, зато обеспечивающую контакты с обширной сферой прилежащих явлений и понятий.

Иконография и атрибут рассчитаны на образованного человека, располагающего основными гуманитарными познаниями своего времени, второй половины XVIII века. Подобная традиция позволяет от непосредственного восприятия произведения перейти к осознанию смысла изображенного. Становится понятным, что именно происходит, с кем и какой эпизод представлен. Более высокий уровень восприятия открывает в произведении новые эмоциональные ценности. Узнавание влечет за собой восхищение, сочувствие, негодование, осуждение, грусть или торжество. Одновременно завязываются и новые цепи смысловых ассоциаций. Они позволяют увидеть связь между конкретными художественными впечатлениями и общезначимыми идеалами эстетического и этического планов. К тому же благодаря иконографии и атрибуту отдельная работа занимает свое место в протяженном ряду, включаю­щем высшие достижения мировой культуры.

Козловский часто использует иконографию и атрибут в их обычном качестве, как средство опознания и источник информации. Иногда же мы замечаем, что он применяет их в обратном амплуа. Скульптор словно стремится удивить зрителя, хотя бы на первых порах поставить его в тупик. Однако цель у Козловского почти наверняка иная. У него иконография и атрибут, помимо своей основной задачи, выполняют функцию повышения выразительности. Небанальность снимает привычную легкость в обращении зрителя с ними, обусловливает эффект разгадывания. Возникает определенное напряжение ума в общении с произведением искусства. Это усилие порой присоединяется к напряженности эмоционального строя и чисто физического состояния персонажа, обостряя общую ситуацию. В работах лирического плана известная затрудненность осознания их смысла как бы восполняет отсутствие драматичности. В процесс восприятия вносится подспудное, но вполне уловимое ощущение сопротивления художественного материала, влекущее за собой впечатление противоборства. Не исключено, что в этом слышатся отзвуки мятежного творческого темперамента Козловского, клокочущего в глубине безоблачного, чуть пресноватого мира идиллии.

Основательность и вместе с тем нехрестоматийность иконографии и атрибутов дают Козловскому и некоторые другие очень важные преимущества. Неукоснительное следование традиционному неизбежно сковывает изображение, заключает его в прекрасную, четкую и одновременно холодноватую броню канона. Персонаж начинает и выглядеть, и действовать, и чувствовать так же, как и многие из его знаменитых прототипов. Он теряет способность к экспромту, возможность саморазвития в русле художественной логики, где порой именно нелогичность закономерна. Он утрачи­вает ту независимость существования, которую так ценил Пушкин в образе своей Татьяны, «выкинувшей штуку» и «неожиданно» для автора вышедшей замуж за генерала.

С такими сюрпризами мы уже встречались у Козловского. Нарцисс у него не смот­рится в воду, Аполлон возвращается с удачной охоты на зайца, Геркулес скачет на коне или убивает льва, как это сделал бы Самсон, Амур владеет оружием и дос­пехами Геркулеса. Выбиваясь из привычной колеи, эти вечные, хорошо знакомые персонажи словно оживают. В небывалых, хотя и возможных по сюжету, положе­ниях они сами становятся уникальными, не повторенными. Они не теряют обобщен­ности, но в ее пределах действуют вполне конкретно, исходя из собственных внутренних особенностей. Сохраняются общезначимость персонажа, его причастность к величайшим событиям легендарного и исторического прошлого, и одновременно он предстает живым, неповторимо личностным, непредсказуемым в своем бытии. Занятие иконографией и атрибутами в работах Козловского позволяет и более точно очертить границы наследия, к которому он обращается. Распространенные у нас определения идейно-образных истоков произведений мастеров русского классицизма обычно отсылают к античности вообще, к основополагающим принципам древнегреческой скульптуры и т. п. Лишь В. Н. Петров в общей форме намечает дифференциацию древнегреческой и древнеримской традиции в античном наследии, на которое ориентировался русский классицизм. На наш взгляд, Козловский из всего грандиозного античного опыта от греческой архаики до поздней Римской империи апеллирует лишь к поздней греческой классике и отчасти к эллинизму в их претворении в римских репликах и копиях. Пластика этих периодов с ее тяготением к по­лярности идейно-образных и эмоциональных проявлений от нежной созерцательности до сурового трагизма, от главенства долга до всевластия страстей наиболее созвучна художническим устремлениям мастера. Напомним, что можно говорить лишь о вдохновленности идеалами, о проникновении в суть образного строя и лексики, а отнюдь не о заимствовании.

Рязанцев И. Новое о творчестве М.И. Козловского// Советская скульптура/ И.Рязанцев, М.,1984 С.180-203

 

Творчество скульпторов «Бригады восьми»

В искусстве каждой эпохи существуют явления локальные, характерные именно для нее. Вместе с тем любой период дает свою версию разрешения общих, по существу вечных, проблем того или иного вида искусства, и тем самым открывает пути в будущее, перерастает узкие хронологические границы. Благодаря этому искусство каждого периода незримо связано не только с эпохами, непосредственно к нему примыкающими, но с достаточно удаленными. Каждый художник вынужден по- своему решать те же основные вопросы, что стояли перед его собратьями по профессии десятки и сотни лет назад. Именно поэтому, говоря о творчестве московских скульпторов в 30-е годы, следует попытаться понять, как эти художники, разрешая традиционные проблемы пластики, сумели в то же время воплотить свою эпоху.

По сравнению с предшествующим десятилетием — временем экспериментаторства, поиска, 30-е годы в большей степени были периодом обретения. Множество бурных рек в это время как бы сливаются, образуя два больших потока. От пламенных 20-х годов советская пластика наследует «звучащее» искусство, выражающее эпоху в символических героизированных образах. Умение мыслить обобщенными мону­ментальными категориями, органично присущее творчеству В. Мухиной, И. Шадра, Б. Королева, блестяще проявилось и в 30-е годы. Пластику этих лет невозможно представить без «Рабочего и колхозницы» В. Мухиной, «Юноши со звездой», «Девушки с факелом» И. Шадра. Эта линия была неотъемлема от эпохи 30-х годов с ее грандиозными переменами, с присущей ей атмосферой всеобщего энтузиазма и героики. Лучшие произведения этого плана были созданы в жанре монументальной пластики. Наряду с героикой в 30-е годы утверждается и иная, жанрово-бытовая линия, которая явилась в какой-то степени реакцией на романтический пафос, свойственный искусству предыдущего десятилетия. Новый герой (чаще всего это рабочий) предстает в конкретной бытовой ситуации, со всеми присущими ему индивидуальными чертами и даже с характерными атрибутами, подчеркивающими профессиональную принадлежность, род занятий изображенного. Таковы, например, «Металлург» Г. Мотовилова, «Машиностроитель» Л. Шервуда, «Осоавиахимовец» В. Синайского. В 30-е годы, как никогда ранее в советском искусстве, обнаруживается стремление не только показать действительность во всей ее документальной конкретности, но, главное, «высветить» облик конкретного человека, чьими руками совершаются невиданные преобразования. Не случайно В. Мухина в эти годы, стремясь создать образ нового человека-строителя, обращается к реальному прототипу, создает портрет архитектора Сергея Замкова.

В 30-е годы события в масштабе всей страны и жизнь отдельного человека, как трудовая, так и частная, неотделимы. Одно вытекает из другого, поэтому успех одного становится достоянием многих. Эту взаимосвязь прекрасно передал Г. Клуцис в плакате «Выполним план великих работ». Множество рук сливаются в одну гигантскую, и вместе с тем эта рука великана состоит из тысяч других. Художник тех лет, подобно строителю, стремится выйти из тесных границ своей мастерской, вступить в творческое соревнование. Его задача — сделать искусство достоянием многих людей. «Мы часто, начиная работу, увлекаясь, думаем в первую очередь о музейных залах. А надо думать о жизни вещи в реальном окружении людей, в их буднях, через дом, через сад, через улицу искусство найдет дорогу к сердцам людей», — писал И. Фрих-Хар. Ту же мысль высказывают В. Мухина, В. Фаворский. Вполне в духе времени было то, что с 1934 года группа московских художников в составе И. Ефимова, Г. Кепинова, И. Майкова, С. Лебедевой, В. Фаворского,

И. Слонима, А. Зеленского, М. Холодной, В. Бесперстовой и И. Фрих-Хара начинает регулярно работать на Конаковском фаянсовом заводе, создавая новые образцы скульптуры и предметов декоративно-прикладного искусства. Это начинание было важно в двух отношениях. С одной стороны, впервые московские скульпторы рабо­тали в непосредственном контакте с предприятием, с другой — обратились к такому эстетически емкому материалу, как фаянс. Для совместной работы художники объединились в «Бригаду восьми». Характерно уже само название этого художествен­ного союза, в котором подчеркивался именно производственный характер сотрудничества его членов. В «Бригаду» вошли Чайков, Лебедева, Фрих-Хар, Кепинов, Зе­ленский, Слоним, Фаворский, Мухина. Ефимов и Холодная, постоянно работавшие вместе с этими художниками, также по существу были ее членами. Период существования «Бригады» как определенного функционирующего союза не имел четких хронологических рамок. Входившие в него художники всю жизнь сохраняли близкие дружеские отношения. Однако наиболее тесное сотрудничество падает на 30-е годы. Именно в этот период ясно обозначилась близость их творческих взглядов. Между тем следует отметить, что для таких художников, как Фрих-Хар, Ефимов, Лебедева, Чайков, Фаворский, Кепинов, время совместной работы совпадает с творческой зре­лостью, тогда как Слоним, Зеленский, Холодная в те годы только начинали свой путь.

Что же объединяло художников «Бригады»? Прежде всего всем им было присуще стремление к универсализму. Многие из них с равным энтузиазмом работали как в малой и монументально декоративной пластике, так и в прикладном искусстве и в графике. Все виды изобразительного искусства являлись для них равнозначными, и один род творчества логически вытекал из другого. Не случайно идеи, возникающие в графике, воплощались в малой пластике и в монументально-декоративной скульптуре. Так, например, рисунки Лебедевой 30-х годов неотделимы от скульптурных этюдов, ибо в обоих видах творчества она решала одни и те же задачи. Еще более непосредственная связь графики и пластики обнаруживается в творчестве Ефимова. Из его рисунков, кажется, сама собой возникла «скульптурная графика» — сквозные металлические рельефы, явившиеся новой формой парковой скульптуры. Фаворскому работа над образцами посуды дала возможность соединить предметную форму с графикой, которая по своим пластическим качествам ничем не уступает его работам в полиграфии.

Другое важное качество, объединяющее художников в «Бригаду восьми» (исключая разве что Мухину), состояло в том, что они использовали простой бытовой сюжет, отказавшись как от романтического пафоса, так и от конструирования, характерного для искусства 20-х годов. Сюжетная обоснованность мотива присутствует почти во всех произведениях художников «Бригады». Так, Фрих-Харовский «Шашлычник» активно рекламирует свои товар, Чайковский «Парашютист» и «Мотоциклист» усиленно преодолевают стихии ветра и скорости, «укрощают» спортивные снаряды и даже Ефимовская «Кошка», ищущая опору на непослушном шаре, предстает в своеобразной жанровой ситуации. Надо сказать, что жанровое начало извечно присуще искусству скульптуры, в особенности мелкой пластике. Однако применительно к пластике XIX—XX веков подчас приходится говорить о жанровости не как о качестве, присущем какому-либо отдельно взятому произведению, а как о всеобщем процессе, захватывающем все виды скульптуры. Это, в частности, относится к произведениям светской пластики 50-х годов и конца XIX века. Безраздельное господство жанрово-бытового начала нередко приводит к чисто внешней описательности, одноплановости. В 30-е годы эта «болезнь» уже начинает проявляться — однако отнюдь не захватывает весь художественный процесс. Этот период отмечен довольно острым столкновением двух направлений. Усиливающемуся жанрово-повествовательному началу противостояла другая линия творчества, в которой особое значение приобретало собственно пластическое решение образа. Надо отметить, что сходный процесс, правда, уже на совершенно другом качественном уровне, происходит и в современной пластике. В 30-е годы такие художники, как Мухина, Шадр, Королев, Рындзюнская, Цаплин, Сандомирская и некоторые другие, удержали скульптуру от отступления на позиции облегченной повествовательности.

В той связи важно отметить и творческое кредо художников «Бригады восьми», сформулированное Зеленским: «Все элементы нами подчиняются основному — стремлению реалистически воплотить темы нашей действительности, реалистически, а не методом «натуралистического формализма». Мы против решения скульптурного замысла литературными средствами…». Используя сюжетный мотив, художники Бригады находили способ остаться на позициях собственно пластики, не впадать в описательность. И происходило это по той причине, что их интересовала не только чисто внешняя «наблюдаемая» ситуация, но, главное, связанная с ней внутренняя эмоциональная атмосфера. Показательна в этом смысле серия этюдов, исполненная Лебедевой. Большинство из них сюжетны. Изображенные люди (в данном случае конкретные натурщицы) либо заняты своим туалетом, либо музицируют — во всяком случае находятся в процессе какой-то деятельности.

Однако движение, жест здесь «непреднамеренны», не срежиссированы, а идут как бы изнутри, обусловлены внутренним состоянием модели и присущим ей складом характера.

Не только Лебедева, но почти все художники «Бригады» старались раскрыть значительность, неповторимую красоту повседневной жизни. Отметим кстати, что подобное качество присуще и творчеству некоторых современных скульпторов, в частности, Соколовой, Воскресенской. Своеобразная непреднамеренность, непосредственность видения, присущая многим скульпторам 30-х годов, очень точно укладывается в мироощущение эпохи, лишенной того, что сейчас принято называть концептуальностью, нарочитой рациональностью видения. Для творчества художников «Бригады восьми» характерно то, что между эмоциями, непосредственным жизненным впечатлением и воплощением их в пластический образ не стоял фильтр интеллектуального par мышления и поиска усложненной формы. В их работах нет и тени зашифрованности, двойственности истолкования, всего того, что часто встречается в сегодняшней пластике.

Чем привлекают нас скульптуры Фрих-Хара? Прежде всего своей душевной открытостью. Между тем, почти программное использование «простого», вроде бы незначительного сюжета имело глубокий внутренний смысл как один из путей передать атмосферу эпохи. Это важно отметить в связи с тем, что в 30-е годы нередко задача воплотить внутреннюю суть эпохи подменялась чисто внешним моментом — введением актуально современного атрибута. В особенности это проявилось в декора­тивной пластике, где различные предметы ничем не подкрепляли пластическую и образную идею произведения. Не случайно Мухина писала в те годы: «Мы должны передать идеалы нашего миросозерцания, образ человека свободной мысли и сво­бодного труда… Поэтому неверно искать образ в отбойных молотках и тому подобных аксессуарах… Образ есть синтез всего того вечного, что сохраняется как от отдельной личности, так и от данной общественной формации…».

Мироощущение нового свободного человека по-своему стремились передать все художники «Бригады». Оно есть и в произведениях Лебедевой, и в скульптурах Чайкова, посвященных спортивной тематике, и в декоративных панно Фрих-Хара, Зеленского, Слонима. Удивительный по своей ясности образ нашла Лебедева. Ей достаточно было посадить на ладонь девочке бабочку («Девочка с бабочкой»), и уже возникло представление о новом человеке, прекрасном и гармоничном, как окружающая природа.

Заметим, что в 30-е годы часто изображаются именно дети (А. Зеленский «Портрет дочери», С. Лебедева «Ваня Бруни», И. Фрих-Хар «Ваня Фаворский», «Андрюша с ложкой», В. Мухина «Портрет сына»). И это не случайно, ибо человек, только что вступающий в жизнь, несет в себе ту внутреннюю чистоту, которая противостоит злу, смерти и является залогом будущей, более гармоничной жизни.

Иное преломление получила современность в творчестве Чайкова. Его стихия — спорт, который еще в 20-е годы стал таким же знамением времени, как и грандиозные масштабы индустриального строительства. Всесоюзная спартакиада 1928 года, явившаяся значительным событием общественной жизни, нашла непосредственный отклик и в творчестве многих художников. Фотомонтажи Клуциса, полотна Пименова и Дейнеки сконцентрировали в себе как бы сам напряженный ритм спортив­ной борьбы. Увлекся физкультурной тематикой и Чайков. «Показать волю, дух человека в любом виде спорта, передать при этом максимум особенностей данного вида физкультуры и найти обобщенный образ нового человека — вот главная задача, которую я ставлю себе в этой области», — писал художник. Он создает «Мотоциклиста», «Парашютиста», «Планериста», «Волейбол» и, наконец, знаменитых «Футболистов». Когда мы смотрим на эти произведения, первое, что бросается в глаза, это то, что герои спортивной борьбы изображены в абсолютно найденном профессиональном движении, характерном именно для данного вида спорта. Несомненно, Чайков удивительно точно чувствует натуру. Но не менее важно и то, что художник стремится передать не изолированный момент движения, но сам процесс ею развития во времени. Точно так же понимала движение и Лебедева: «Как движение фигур, так и движение лиц — это переход из одного положения в другое. Движение — это отнюдь не положение и тем более не поза, — это состояние». Стремительно несущийся мотоциклист, яростно борющиеся за мяч футболисты Чанкова предстают в мгновенном движении, которое художник сумел точно зафиксировать. Так же неуловим момент, когда лебедевская девочка осторожно несет на руке трепещущую, готовую улететь бабочку, когда ныряет ефимовский дельфин и кошка находит опору на шаре.

И тут мы подходим к очень важному аспекту творчества, характерному для большинства художников «Бригады». А именно к тому, что натура берется в своем минутном бытии. Благодаря этому само творчество становится актом, предполагающим наличие яркой зрительной памяти, живого воображения. «Чрезвычайно важно воспитывать свою зрительную память, — пишет Ефимов. Далеко не все можно сработать с натуры (дельфина ныряющего, например) или найти подходящую натуру… Конечно, очень жадно впитываешь и ищешь наблюдений с натуры, хотя бы отраженных и фотографией. Но основной образ слагается из нажитого материала…». Необходимо уточнить, что мгновенное, развивающееся во времени движение, о котором идет речь, не является уникальным открытием художников 30-х годов. Бурную динамику, порыв открыли еще древнегреческие скульпторы. «Неистовая менада» Скопаса, «Ника Самофракийская», «Лаокоон»… Этот перечень могут продолжить и произведения, созданные в другие эпохи. Как правило, активное движение в скульптуре выражало либо определенную символическую идею, либо было связано с передачей драматической ситуации, коллизии. Именно в этих двух различных ипостасях мотив бурного движения прекрасно использовала Мухина в знаменитых «Рабочем и колхознице» и «Икаре». Произведения же Лебедевой, Майкова, Ефимова раскрывают иной аспект мгновенного движения, связанный прежде всего с желанием точно и ярко передать непосредственные впечатления от натуры, «трепет жизни», как выражался Ефимов. Он же задумался о праве скульптуры иметь реальное движение. Своих дельфинов для фонтана Юга в Химках он задумал вращающимися, плавающими на стеклянных шарах-волнах. Идея мобильности возникла у Ефимова в связи с его театральными постановками, где куклы обретали функции движущейся скульптуры. Важно отметить, что художник основывался на древней традиции народного искусства: петрушечного и вертепного театра, движущейся игрушки богородских резчиков. Традиции введения реального движения не потеряли своего значения и в сегодняшней скульптуре. Примеры этого можно найти в творчестве Александрова, Свинина, Митлянского. Используя элементы динамики, игры, зрелищности, Ефимов старался расширить возможности декоративной пластики. Более того, он создал совершенно новый тип парковой скульптуры сквозные рельефы -своеобразные рисунки в воздухе. Металлические сквозные рельефы ведут свою родословную от графики контурное изображение как бы отделяется от плоскости листа и его место занимает реальная среда. Окружающее пространство, пейзаж входят внутрь произведения, и сама природа становится как бы соавтором художника, активно участвует в создании образа.

Поиск нестандартных форм декоративной пластики это знаменательное явление искусства 30-х годов. Связано оно было с более широкой задачей благоустроить, сделать удобной, соразмерной человеку среду социалистического города. О Москве, встречающей жителя кольцами цветущих парков, прохладой водных струй фонтанов, мечтают Мухина, Шадр. Возникает и совершенно новое представление о де­коративной пластике. Гак, Шадр высказывает фантастическую мысль о возможности создания скульптуры из плавучих льдин в северных широтах, подводной скульптуры, отражающей жизнь еще почти не известного нам мира. Свою романтическую версию дает и Фрих-Хар. Его фонтан «Мальчик с голубем» можно было бы, продолжив терминологию Шадра, назвать воздушной скульптурой — столь живо передано в ней ощущение неба, простора, цвета.

В 30-е годы небо стало своеобразным символом романтической устремленности, символом будущего: «Летатлин», дирижабли и самолеты в картинах Лабаса и Дейнеки. Человек покорял пространство стратосферы, глубины морей, просторы Арктики. «Эпроновец» Мухиной, «Дельтопланерист» и «Парашютист» Чайкова — это образы, которые не только показывают конкретные «приметы времени», но, главное, выражают новое ощущение мира, границы которого значительно раздвинулись.

Мир, который создают московские скульпторы, радостен, ярок, расцвечен солнечными красками. «Красочному моменту в скульптуре мы также придаем большое значение», — писал Зеленский. Действительно, невозможно представить творчество Фрих-Хара, Ефимова, Чайкова, Холодной вне стихии цвета. Что же определяет их своеобразие в этой области? Издавна в пластике существуют два пути соединения формы и цвета. Один из них, характерный в основном для скульптуры средневековья и Нового времени, заключается в том, что цвет несет изобразительную функцию, привязывается к конкретному предмету, как бы «раскрашивает» его. Иной принцип характеризует пластику Древнего Египта и Греции. Здесь цвет не столько иллюстрирует, сколько получает собственное пластическое и ритмическое содержание. Именно эта вторая линия получает заметное развитие в скульптуре XX века. Большую роль сыграли новейшие течения, такие как фовизм, кубизм, разделившие форму и цвет. Результаты этого проявились в определенной степени и в пластике. Однако не следует думать, что подобная эмансипация разрушила вековое сотрудничество цвета и объема, наоборот, она создала новую основу для их взаимодействия. Убедительный пример тому — декоративная пластика Леже.

В связи с этим становится более понятна позиция художников «Бригады восьми». Можно сказать, что в их творчестве находят выражение обе классические линии использования цвета. Так, Чайков, Холодная и, в определенной степени, Фрих-Хар склонялись к непосредственному, «иллюстративному» соединению объема и цвета. Наоборот, Ефимов в большей степени ощущал цвет как вполне самостоятельный элемент, связанный не с какой-либо отдельной деталью изображения, а с формой в целом. У Ефимова цвет всегда неожидан. Действительно, трудно себе представить розовую кошку или розово-голубого леопарда, рожденных его яркой фантазией. Ефимов не просто «раскрывает» произведение, но стремится совместить скульптуру и графику, изображение и абстрактный орнамент. В таких вещах, как «Зебра», «Леопард», «Кошка», он, используя традиции народного искусства, дополняет форму цветным узором — орнаментом. «Особенную ценность имеет разрешение задач, связывающих цвет с объемом, — писал художник. — Тут эти две силы не только слагаются, но как бы помножаются… Кроме того, участие в скульптуре цвета и тематически имеет иногда решающее значение».

Возможность тематического участия цвета необыкновенно своеобразно используется Фрих-Харом. В «Старом городе», «Шашлычнике-узбеке», «Грузинском шашлычнике» с помощью цвета ему удалось живо передать атмосферу красочного восточного города с шумными базарами, лавками торговцев и ремесленников, их своеобразный национальный колорит. Скульптура «Старый город» интересна и тем, что здесь цвет передает и характер определенной географической местности — жаркого Востока с пронзительно-белым солнцем, властно стирающим все полутона и контрастно делящим мир на светлое и темное.

Сегодня эта, условно говоря, пейзажно-географическая цветовая концепция находит воплощение в керамике Белашова и Малолеткова. В скульптурах Белашова умелое использование сине-белых тонов создает представление о холодном однотонном, но по-своему прекрасном северном пейзаже. Удивительно точный образ природы Индии нашел Малолетков — желто-коричневая гамма, побуревшая, растрескавшаяся, опа­ленная солнцем земля.

Говоря об использовании цвета в сегодняшней пластике, стоит заметить, что большинство московских скульпторов стремятся прежде всего подчеркнуть его пластические и ритмические качества. Красочное пятно свободно ложится на форму, не связываясь с конкретными деталями. Так используют цвет Пологова, Соколова, Житкова, Блюмель. Сегодняшних художников, так же как в свое время Фрих-Хара, Ефимова, Чайкова, Зеленского, привлекают декоративные возможности цвета. Однако не стоит искать здесь прямых аналогий. Ведь любая попытка проследить развитие по чисто формальному признаку сужает само понятие традиции.

Московская скульптура 70—80-х годов, взятая в целом, — это безусловно нечто принципиально иное, чем пластика 30-х. Произведения сегодняшних скульпторов стали гораздо сложнее, многозначнее. И тем не менее связь двух этапов существует. Она отнюдь не в прямом продолжении каких-либо конкретных традиций, она более опосредованная, глубинная.

Без пластики 30-х невозможно составить сколько-нибудь полную картину истории советского искусства. Творчество скульпторов «Бригады восьми» предстает как определенный этап, звено в непрерывно изменяющемся художественном процессе.

Их произведения не канули во времени, подобно многим другим, созданным в те же годы. Жизненность этого искусства объясняется прежде всего его искренностью, увлеченностью, острым чувством современности и живым творческим претворением художественного наследия. В отличие от некоторых современных художников, про­изведения которых порой прямо указывают на адрес истоков их творчества, скульпторы «Бригады», знавшие искусство разных эпох, тем не менее отнюдь не равнялись на готовые образцы. Знание мирового искусства было той основой, которая помогла сформулировать их собственную художественную концепцию. Главным же в их творчестве всегда оставалось стремление выразить мироощущение современности, воплотить ту радость жизни, о которой говорила Мухина.

Орлов С. Творчество художников «Бригады восьми»// Советская скульптура/ С.Орлов, М.,1984 С.170-179

Скульптор Давид Якерсон

Скульптор Давид Аронович Якерсон работал в разных жанрах и разных материалах, но наиболее яркие свершения ждали его в области деревянной скульптуры; сохранившиеся работы позволяют говорить о его своеобразном даровании. В 20-30е годы Якерсон был видной фигурой среди московских мастеров. Его творческая биография, тем не менее, малоизвестна, хотя заслуживает внимания историков советского искусства.

Д. Якерсон родился 27 марта 1896 года в городе Витебске. Напомним, что Витебск и его окрестности в конце XIX — начале XX века стали родиной целой плеяды ху­дожников, вошедших как в отечественную, так и мировую историю искусства. «Крестным отцом» всех витебских талантов был Юрин Моисеевич Пэн, живописец академической выучки, педагог «милостью божьей». Первые шаги в искусстве Д. Якерсон сделал под его руководством, а определившаяся склонность к скульптуре заставила юношу продолжить обучение на строительном факультете Рижского политехнического института, дававшем и художественное образование. В годы первой мировой войны часть института находилась в Москве, и Д. Якерсон проучился здесь до 1918 года. О его первых педагогах в области скульптуры говорить трудно, скорее всего, он постигал все на своем собственном опыте. Наиболее ранние работы, сохранившиеся лишь на фотографиях, датируются 1916—1917 годами; это камерные портретные бюсты родных и близких, выполненные в глине. В меру психологичные, они говорят об успешном овладении господствующими — в данном случае импрессиони­стическими— приемами в скульптуре. Входя в Московский союз скульпторов-художников, Д. Якерсон с XXIV выставки картин и скульптуры Московского товарищества художников начинает участвовать в московских выставках.

С начала 1919 года жизнь Д. Якерсона снова тесно связана с Витебском. Он стано­вится «инструктором Педагогической секции при Витебском подотделе Изобрази­тельных искусств отдела Народного образования», поступив под начало «губерн­ского Уполномоченного по делам искусств и заведующего подотделом» М. Шагала — самого знаменитого уроженца Витебска. М. Шагал с поразительной энергией разворачивает деятельность вверенного ему А. Луначарским «подотдела». С ноября 1918 года начинает работать Витебское народное художественное училище, устраи­ваются выставки, диспуты, к годовщинам революции и праздникам. 1 мая Витебск украшается панно и росписями. Д. Якерсон наряду с другими местными и приезжими художниками создает эскизы и проекты декоративного убранства города — завизированные Шагалом, они хранятся ныне в семье скульптора.

В силу сложившихся условий — отдаленности от линии фронта, привлечения значительных художественных сил в город — в Витебске очень активно претворяется в жизнь ленинский план монументальной пропаганды. Из скульпторов в городе в это время живет и работает латышский мастер Я. Тильберг, развертывается деятельность А. Бразера. Но именно Д. Якерсону принадлежит наибольшее количество монументов, поставленных в Витебске и его окрестностях. В мае—июне 1919 года он командируется в Полоцк для установки там памятника Карлу Марксу, в июне этого же года ставит бюст Карла Маркса в Невеле, в местечке Яновичи в июле делает памятник революционеру Горнфункелю. В 1920 году в Витебске Якерсон создает два монумента: памятник Карлу Марксу быв. Дворянском саду и памятник Карлу Либкнехту в саду «Липки». В книге И. Елатомцевой «Монументальная летопись эпохи» дана характеристика этих несохранившихся монументов: «Работы Д. Якерсона удивляли масштабами. Оба бюста размерами более двух натуральных величин были выполнены из цемента, что по тем временам являлось событием в практике скульптуры, потому что нехватка профессиональных формовщиков лишала исполнителей возможности переводить свои работы даже в гипс. Секрет Д. Якерсона был несложным: он не отливал бюсты, а вырезал их из полузатвердевшей массы цемента, поэтому формы скульптуры как нельзя лучше соответствовали технике исполнения».

На смену импрессионистической лепке приходит овладение приемами ваяния. Скульптор работает в кубистической манере: граненость формы обусловливает большую обобщенность. Д. Якерсон приобретает умение немногими планами дать объем головы, организовать крупные массы. Используя кубистическую геометризацию и ту же технику «ваяния» из цемента, молодой художник исполняет портретные бюсты сестры — Ф. Якерсон, друзей: И. Байтина, С. Гриус. Интересно, что в некоторые ранние работы Якерсон вводит цвет: так, раскрашены кубистические бюсты и статуэтки (гипс), находящиеся ныне в семье скульптора.

В 1919 году Д. Якерсон становится руководителем-профессором скульптурной мастерской в Витебской народной художественной школе, заменив ушедшего Я. Тильберга. Как известно, в это время Витебск превращается в арену деятельности К. Малевича и его сподвижников — молодой скульптор также попадает под его влияние.

Д. Якерсон и ученики его мастерской создают целый ряд «супрематических» скульптур, представлявших собой взаимодействие кубов, пирамид, параллелепипедов. Однако Д. Якерсон быстро понимает ограниченность и скорую исчерпываемость этих путей в станковой скульптуре и отказывается от них.

В 1921 году скульптор был командирован на несколько недель в Ставрополь для установки памятника Якову Свердлову. Вскоре Д. Якерсон переезжает в Москву и начинает заниматься во Вхутемасе. Сюда он пришел со своим собственным, очень значительным опытом, добытым самостоятельным трудом. Поэтому обучение в мастерских продолжалось менее года — оно завершило ранний, насыщенный и плодотворный период его творчества.

В Москве Д. Якерсон становится экспонентом ОРС с начала его образования, с 1926 года. Общество русских скульпторов объединило лучшие скульптурные силы в советском искусстве. Деятельность его еще ждет своего подробного исследования, но главные черты ее выделяются рельефно, подчеркивая громадные изменения в русской скульптуре, ее «новый статус». Прежде всего, это обретение скульптурой гражданственного звучания; устремление к монументальной форме; становление реалисти­ческих концепции в создании цельного синтетического образа; отказ от формалистических крайностей и возврат к изобразительности; тематическое и жанровое разнообразие, обусловленное «социальным заказом».

Внутренние установки Д. Якерсона в главном совпадают с установками общества; творчество же молодого мастера отвечает качественным критериям московской группы скульпторов; в 1930 году он избирается членом ОРС.

На третьей выставке ОРС в 1929 году Д. Якерсон демонстрирует две деревянные головы — «Тунгус» и «Монголка» («Спящая монголка»). Эти работы показатель­ны для целого пласта советской скульптуры.

Д. Якерсон в 20-е годы тесно сотрудничает с Государственным центральным музеем народоведения, исполняя для него экспонаты, изображающие представителя той или иной этнографической группы. Этот факт биографии скульптора накладывается на большое явление в общественной и художественной жизни. Интерес к национальной специфике облика и уклада населявших страну народностей приобретает широкое распространение; выставка АХРР 1926 года «Жизнь и быт народов СССР» (Д. Якер­сон участвует в ней) выявляет и закрепляет этот интерес. Оценивая новизну явления, особенно заметную в скульптуре, А. Эфрос писал: «Туркмены, негры, узбеки, монголы, буряты, китайцы, якуты, — как часто встречаешь теперь среди скульптур их облики и с каким новым чувством они переданы. Нет ничего консервативнее представления о красоте, а здесь эта косность разрушена. Есть какая-то вдумчивая нежность в пальцах наших скульпторов, когда они воспроизводят черты других народностей. Это не экзотика, не «чужак», не «урод», не «загадка», это — подлинное понимание иных закономерностей прекрасного и влечения к ним».

Рожденное Октябрем новое отношение к разным национальностям сопрягается в данном явлении и с определенной художественной традицией. В ней нашло преломление свойственное европейскому и русскому искусству новейшего времени увлечение архаикой и примитивом как формой жизни, близкой к природе. Струя архаиз­ма очень сильна в скульптуре XX века, и многие советские мастера отдали ей дань увлечения в 20-е—начале 30-х годов. В изображениях «неканонической красоты» лиц других рас скульптурная форма получала как бы натурную оправданность своему экспрессионистическому заострению, обретению подчас гротескной выразительности. Примечательная особенность — подавляющее большинство этих работ исполнено в дереве: его пластические свойства хорошо отвечали устремлению к устойчивому лапидарному объему, упрощенности массивной формы, простейшему силуэту.

«Тунгус» и «Монголка» — одни из первых работ Д. Якерсона в этом жанре скульп­туры. Впоследствии к ним присоединятся произведения: «Монгол», «Якут», «Каюр», «Кавказский еврей», «Белорусский еврей», «Абиссинка» и другие. Вырубит скульптор и несколько голов «Борцов» — не имеющие сочной «этнографической» выразитель­ности предыдущих вещей, они обнаруживают тем не менее сходство с ними в перво­бытной мощи массивных цельных объемов.

Д. Якерсон стал, пожалуй, единственным продолжателем своеобразной — «фак­турной» — линии в деревянной скульптуре, начатой С. Коненковым, первым вы­явившим своеобразие дерева как материала со своей собственной органической «биографией».

Д. Якерсона отличало столь же тонкое понимание «индивидуальности» и скрытого в материале единственно возможного образа. Скульптор всегда резал свои работы от начала до конца сам, не прибегая к помощи профессиональных резчиков. Его «диалог» с деревом отличался чуткой реакцией на органические особенности именно этого кряжа или чурбака, при всем том мастеру счастливо удавалось избегать опас­ности пойти на поводу у материала. «Монголка» вызывает восхищение удивительной «симфонической оркестровкой» образа, в создании которого виртуозно используется не только сердцевина березового ствола, но и его кора, и подкорковый слой. Из липы вырублена идолообразная «Ненка с веслом»; ее пропорции — маленькая голов­ка с полированным личиком и оплывающее книзу тяжеловесное туловище — указывают на ее происхождение от первобытных каменных баб.

Одной из характернейших черт якерсоновской деревянной скульптуры становится живописность, разнообразие фактур, их игра: природная — там, где художник использует все слои дерева, рукотворная — там, где он противопоставляет отшлифованным поверхностям другие, взбугренные инструментами.

Нужно сказать, что дерево сделалось для Д. Якерсона совершенно необходимым материалом в скульптуре — в этом убеждает сравнение двух портретов реальных лиц, обладавших столь дорогой художнику выразительностью монголоидных черт. Портреты Джамбула и И. К- Вылка-Тыко — ненецкого художника-самоучки были сделаны Д. Якерсоном с натуры. Оба они были сначала вылеплены. Казахского акына скульптор вырубил впоследствии в дереве — и «Джамбул», сохранив свою портрет — ность, приобрел необходимую меру обобщенности, стал собирательным образом национального поэта. Портрет же Тыко Вылко (гипс) сугубо индивидуален и до­носит до нас прежде всего его характерный облик.

Монументализированный архаический язык «голов» и «фигур» по-иному звучит в якерсоновских скульптурах «пугачевской» темы. Образы стихийных революционеров-бунтарей — Стеньки Разина, Емельяна Пугачева и их соратников — в дореволюционном искусстве были достоянием неофициального народного фольклора. План монументальной пропаганды ввел этих предтеч революции в изобразительное искусство; их иконография особенно обширной становится в послереволюционное двадцатилетие (напомним некоторые работы: «Стенька Разин с дружиной», 1919, С. Ко­ненков; «Пугачевский бунт», 1921, И. Рахманов; «Пугачев», 1926—1927, И. Фрих- Хар; «Степан Разин», 1927, Б. Сандомирская, и другие). Д. Якерсон создает своего «Пугачева» в 1933 году. Почти двухметровая скульптура изображает в полный рост связанного, пленного мятежника. Пугачев «закован» в объем ствола, и только вызывающее движение головы с искаженными гневом чертами лица выявляет мощное внутреннее напряжение. «Столпообразность» скульптуры, ее нерасчлененная массив­ность придают ей монументальную значимость.

Через пять лет, в 1938 году, создавая декоративное убранство для павильона Башкирии на ВСХВ, Д. Якерсон вырубает изображение сподвижника Пугачева, национального башкирского героя Салавата Юлаева. В этой работе фокусируются все оригинальные черты деревянной скульптуры мастера. Он использует древнюю традиционную форму памятного знака — герму на столбе. Но эта композиция преображается в современный монумент, обладающий убедительной пластической метафоричностью. Липа, из которой вырезана скульптура, после специальных поисков была привезена из Башкирии. Столб-ствол оставлен скульптором неошкуренным, со всеми «нажитыми» наплывами и наростами; его естественный наклон «очеловечивается», превращается как бы в движение несломленного Салавата. Д. Якерсон умело сочетает условность постамента-дерева и «естественность» увенчивающей его гермы героя, развернув горельефную, почти круглую голову башкирского поэта-бунтаря в профиль на фоне продолжающегося за ней ствола. Скульптура приобретает символическое звучание, ее «почвенный» герой, Салават, становится в полном смысле порождением родной земли.

Само обыгрывание скульптором разнообразных фактур дерева в его «головах» обладало определенной цветоносностью. В монументально-декоративных работах Д. Якерсон, опираясь на древнюю традицию раскраски архаической скульптуры, открыто вводит цвет. Полностью раскрашена скульптура «Музыка»: звучный насыщенный цвет усиливает декоративную элегичность фигурки девочки-узбечки, держащей в руках национальный инструмент, кяманчу; слитное перетекание объемов, плавный ритм контуров обусловливают музыкальный лирический строй деревянного изваяния.

Мастерство Д. Якерсона-«деревянщика» было общепризнанным. В 1935 году он участвовал в «Выставке скульптуры в дереве» вместе с Н. Абакумцевым, В. Ватагиным, И. Ефимовым, А. Кардашовым, Ю. Кун, Б. Сандомирской, С. Чураковым. Помимо деревянных голов скульптор экспонировал на выставке несколько работ, тесно связанных с проблемами взаимодействия архитектуры и изобразительных искусств, горячо дебатировавшихся в это время. Характерно высказывание Д. Якерсона: «Благодаря своим конструктивным свойствам дерево может одновременно служить архитектурным элементом, колонной, пилястром и капителью. В этой области мною сделан ряд опытов-работ, где, сохраняя в колонне ее конструктивные свойства я даю на ее поверхности ряд решений в виде барельефа, горельефа и контррельефа. Эти своеобразные «опыты-работы» Д. Якерсона представляют собой округлые «архитектурные» опоры со скульптурной обработкой поверхности. В основе изображений лежит позитура «атлантов» и «кариатид» — это фигуры со вздетыми руками призванные как бы принять тяжесть несомой конструкции. Сюжетно же в старую формулу вкладывается новое содержание — на двух мощных «пилонах» изображены, например, сплавщики леса. Несколько круглых стволов украшены по периметру изображениями обнаженных «кариатид» — именно здесь скульптор использует горельеф, барельеф и контррельеф, вводит подцветку фона и раскраску фигур. Небольшая высота «колонн» указывает на лабораторный характер произведений, обнаруживая волновавшие мастера проблемы синтеза.

К неосуществленным работам архитектурного порядка относится разработанный Д. Якерсоном и М. Рындзюнской проект барельефа над входом в Театр киноактера. Интересом к «архитектурному бытию» своих вещей было продиктовано и обра­щение скульптора к декоративной керамике, где он создал цветные поливные барельефы, а также плитки с врезанными типажными «портретами» горцев и горянок.

В деревянной же скульптуре творчество Д. Якерсона претерпевает обусловленную временем эволюцию. Много и пристрастно критикуемый за эстетизацию «сучков и задоринок», художник постепенно отказывается от следования «органическим причудам» дерева, оставляя за ним в конце концов лишь пластические свойства. В годы войны в своей московской мастерской Д. Якерсон вырезает еще несколько скульптур (среди них «Александр Невский» и трехфигурная группа «Замученный сын»), черты натуралистичности в них нарастают.

Необходимо сказать еще об одной стороне дарования скульптора. Он был в высшей степени наделен изобретательским талантом, способностями усовершенствования технических средств. В годы юности, как мы видели, он придумал свой способ «ваяния» из полузатвердевшего цемента. Для экспонатов Музея народоведения изобрел небьющуюся мастику; впоследствии с большим энтузиазмом разрабатывал вместе с Б. Саидомирской состав, предохраняющий дерево от атмосферных влияний и придающий ему огнеупорность. Эта техническая одаренность нашла весьма неожиданное претворение и в скульптурном творчестве — в 1932 году Д. Якерсон создает проект монумента «Запуск ракеты» — несколько наивную и многословную композицию из фигур и конструкций, но интересную, однако, предвидением будущего.

Д. Якерсон скоропостижно скончался в Москве 28 апреля 1947 года. Монументальные его работы не пережили войны, след других, закупленных в государственные собрания, также затерялся в военные годы. В московской мастерской художника бережно сохраняются его вдовой несколько десятков скульптур. Лучшие из произведений этого талантливого мастера могли бы украсить любую музейную экспозицию.

Шатских А. Деревянная скульптура Д.А.Якерсона// Советская скульптура/ А.Шатских, М.,1984 С.160-169

Скульптор Вадим Трофимов

Вадим Вадимович Трофимов принадлежал к следующему после В.А. Ватагина и И.С. Ефимова поколению художников, поколению немногочисленному, учившемуся у этих корифеев анималистки, продолжавшему и развивавшему заложенные ими традиции. К анималистке Трофимов пришел благодаря двум жизненным об­стоятельствам. Первое — любовь к лошадям, которая привела пятнадцатилетнего подростка на ипподром, где он работал жокеем; второе — встреча с В. А. Ватагиным. Последний сыграл в жизни Трофимова огромную роль.

С любовью и нежностью вспоминал Трофимов о Василии Алексеевиче. Когда, будучи еще ребенком, он впервые встретил Ватагина, то понял, что этому человеку нельзя солгать — он все видит. «Это смущение я сохранил на всю жизнь, так как вся моя жизнь связана с этим замечательным человеком. Он был моим первым наставником в рисовании, скульптуре и массе житейских проблем; я всегда находил в нем по­мощь в тяжелые минуты жизни и поддержку в разочарованиях от неудач в попытках «творить», — пишет он.

Семнадцатилетним юношей начал Трофимов учиться рисовать и лепить у Ватагина. Вскоре Ватагин привлек его к деятельности в Государственном Дарвиновском музее. На первых порах он руководил своим учеником при выполнении им живописных и графических работ, вскоре тот стал выполнять самостоятельные задания. Это было в 1929 году. Впоследствии Ватагин напишет Трофимову: «Мне очень радостно было прочесть о той роли, какую я играю в Вашем художественном развитии и организации Вашей жизни. Конечно, излишней подражательности следует избегать, но пройти через нее может быть и нужно в какой-то степени. Тем более, что Вы еще так молоды. Опасности застрять на ней у Вас, конечно, нет. Вы еще успеете ее преодолеть и выйти на собственный путь. И я не сомневаюсь, что по дороге анимализма Вы пойдете значительно дальше меня. В Ваши годы я совсем слабо ковырялся. Вы умеете работать. Работайте и впредь над собой и над усовершенствованием Ваших возможностей».

В 1933 году Трофимов уехал в Харьков и поступил там в Художественный институт, одновременно работая в штате городского зоопарка в качестве художника. В 1935 году его пригласили в Тифлис на строительство входных ворот в зоопарк. Все эти годы связь с Ватагиным не прерывалась. Его письма проникнуты заботой о своем ученике, желанием привлечь его к творческой работе наравне с собой и другими анималистами. «Как жаль, что Вас нет!» —сетует он, узнав, что для оформления входных ворот Московского зоопарка будут заказывать три круглые скульптуры.

До самых последних дней своих следил Ватагин за художественным развитием

Трофимова, даже писал о нем. Трофимов же уверенно выходил на самостоятельный путь. Он всегда был удивительно моторным, работоспособным человеком. Его творческий потенциал, казалось, был неиссякаем. Станковая графика, иллюстрирование книг и журнальных статей, очерков, посвященных живой природе, а в годы Отечественной войны (до 1943 года, когда его мобилизовали в действующую армию) — сотрудничество в «Окнах ТАСС», издательствах «Искусство» и «Советский график», там выпускались агитплакаты и лубки; эта работа шла параллельно с его деятельностью скульптора, начало которой приходится на время его пребывания в Харькове, где он создал для входных ворот зоопарка несколько круглых скульптур и барельефов.

В 1937 году мы вновь видим Трофимова в Дарвиновском музее. Профессионально уже более опытный, он иллюстрирует труды по зоопсихологии Н. Н. Ладыгиной- Котс, труды П. А. Мантенфеля, Н. И. Бобринского, Н. И. Лаврова. В течение трех лег он вылепил также более сорока скульптурных экспонатов, вошедших в посто­янную экспозицию музея. Согласно поставленной задаче — все это произведения, отвечающие по назначению научным целям. Зоологическая объективная точность.

Достоверность — вот главные критерии работ, которые Трофимов делал для Дарвиновского музея. Но рядом был Ватагин с его огромным опытом, с его продуманной и выстраданной проблемой отношения научной иллюстрации и художественного образа, с его откристаллизовавшейся точкой зрения: и для научной иллю­страции — будь то в графике, будь то в скульптуре — можно найти художествен­ную форму, и тогда научный экспонат становится произведением искусства. К такому идеалу и стремился молодой художник.

Позиция учителя влияла на ученика. В скульптуре 30-х годов он, правда, не углубляется в образ, но в сухом натурализме его упрекнуть нельзя. Его звери выполнены в большом соответствии с натурой, в них есть подробности, которые можно было опустить, но молодому скульптору удается избежать перечисления, протокольности.

Было бы ошибкой недооценивать этот род деятельности — не только для науки, для общества, но и для самого художника. Именно работа в Дарвиновском музее в большой мере заложила фундамент, позволивший ему впоследствии открыть новую, неожиданную страницу своего творчества, нарушить границы, продиктованные натурой, и принять в арсенал своих средств приемы декоративного искусства.

Наряду с Дарвиновским музеем был еще один объект, где мог применить свои силы скульптор-анималист, — Всесоюзная сельскохозяйственная выставка 1939 года.- Здесь в 1938 году Трофимов работал над оформлением павильонов анималистиче­ской скульптурой вместе с Ватагиным, Никольским, Флёровым. На ВСХВ условия работы были еще более сложными, чем в музее. Не говоря уже о крайне сжатых сроках, критерии методистов выставки умещались в пределах «похоже — непохоже». Требование внешнего сходства с натурой, иллюстративности, подробностей иссушало многие замыслы и толкало скульпторов на компромиссные решения.

Конечно, не только сотрудничество с наукой, но и постоянная работа с натуры позволила Трофимову в совершенстве познать мир живой природы. Художник много рисовал, и не только в зоопарке, он больше любил заповедники, часто в них бывал — в Аскании-Нова, в Кандалакшском, Лапландском, Воронежском и других, привозя каждый раз множество зарисовок. Его карандашные наброски, виртуозно свободные, легкие, источают особое очарование. Конечно, для художника это была тренировка глаз и руки, накопление рабочего материала впрок, но для нас они обладают самостоятельной художественной ценностью. Чаще всего не в завершенных иллюстрациях или станковых листах, а именно в этих живых, непосредственных рисунках с наибольшей силой и очевидностью выступает талант анималиста.

В 1939 году происходит знаменательное в жизни молодого художника событие: он принимает участие в 1-й выставке художников-анималистов, приуроченной к 75-летию Московского зоопарка. Для него это тоже была самая первая выставка, и он был самым младшим среди ее участников. Тридцать его графических листов и девять произведений скульптуры заняли свое место рядом с работами В. А. Ватагина,

И. С. Ефимова, Д. В. Горлова, С. М. Чуракова и других анималистов.

Скульптура Трофимова была представлена небольшими эскизами животных («Макака», сухая глина; «Волк», крашеный гипс; «Бизон», гипс, и др.) и тремя большими фигурами, принадлежащими Дарвиновскому музею («Лапундер», «Казуар», «Джейран», все в крашеном гипсе). Знание натуры выражалось в достоверности целого, но всем произведениям недоставало более острого творческого переосмысления. Художник и сам это ощущал, однако потребовалось время, чтобы в его искусство влилась свежая струя. Внутренняя потребность обновления своего скульптурного творчества, а также вся ситуация в культурной и художественной жизни 60-х годов наталкивали Трофимова на поиски каких-то новых художественных решений, пластических приемов, новой техники исполнения. В этом направлении подсознательно работали его «двигатели» — и скульптурные, и графические.

Художник с одинаковой интенсивностью работал и в том и в другом виде искусства, но «графическое начало» было в нем все же сильнее. И как это ни парадоксально, именно благодаря ему он нашел свой индивидуальный почерк, свой стиль в скульптуре. К этому он пришел постепенно, накапливая багаж, сохраняя в твор­ческих кладовых памяти все то, что в один прекрасный день понадобится и найдет применение. Этот «прекрасный день» наступил в 1968 году, когда приятель-художник попросил вырезать из бумаги слона. Трофимов выполнил просьбу, еще не подозревая, что подошел к новому творческому этапу: он нарисовал на бумаге слона в распластанном виде, вырезал его, сложил так, чтобы фигурка могла стоять, — графику он перевел в трехмерное изображение. Отсюда берет начало его металлическая скульптура «по выкройкам».

Скульптуры в ином материале и иной технике Трофимов уже до конца своих дней не делал. В произведениях, выполненных в листовом металле, совершается какое-то удивительное слияние всех граней творчества художника. Искусство его как бы приходит к общему знаменателю: точность научного видения соединяется с художественным обобщением, графическая плоскость, силуэт наполняются объемом, пластический язык обретает декоративную выразительность.

Сначала Трофимов выкраивал фигурки только из бумаги: надрезая и вырезая сложенный лист с разных сторон, отгибая разные части, получал трехмерное изображение животного, способное держаться «на собственных ногах». От бумаги он вскоре перешел к металлическому листу — медному, железному, стальному. Но пер­вая мысль всегда фиксировалась в бумаге. Такие бумажные выкройки сохранились в архиве художника, по ним видно, как он умел создать фигурку, целиком вырезая ее из листа, ничего не выкраивая отдельно, ничего потом не приваривая, не добавляя никаких деталей. Делалось это с фантазией и мастерством. Но был у Трофимова и иной метод, когда выкраивалось несколько самостоятельных частей, соединявшихся незаметными сварными швами.

Как известно, листовой металл, проволоку, полосы металла широко применял в своем творчестве И. С. Ефимов. Впрочем, и до него существовала скульптура из металлического листа: вспомним хотя бы зооморфные сосуды древних греков. Но каждый мастер не только находит в практике своих предшественников нечто нужное, полезное для себя, а обязательно вносит в нее что-то свое, отличительное, неповторимое.

Выкроенные из листового металла фигуры и маски животных, декоративные решетки, выполненные Трофимовым, обладают индивидуальным колоритом, их автор узнается сразу и безошибочно.

К числу первых произведений «по выкройкам» относятся созданные в 1968 году «Северный олень», «Носорог», «Як» и «Павианы». Эти произведения отличает прежде всего статика композиции, основательная, монументальная, даже величественная.

Как маленькие идолы, торжественно-застыло восседают «Павианы»; остановился, как вкопанный, «Олень», красуясь своей венценосной головой; прочно врос в земную твердь «Носорог», и лишь в фигуре «Яка» этой запрограммированной статики не­сколько меньше: ее нарушают надрезы металла по краям, обозначающие длинную свисающую шерсть животного (этот мотив будет впоследствии развит в другой фигуре «Яка» — лежащего, где еще более подвижная, волнистая, с неровным зубчатым краем металлическая бахрома с ее броской декоративностью становится основным элементом образа).

У каждого анималиста не только свой способ изображения, но прежде всего свой способ видения животного. Для одних оно — данный, совершенно определенный индивидуум, единственный в своем роде. Трофимов же относится к тем мастерам, для которых представители фауны воплощали пластичность и гармонию движения, выражали красоту природы. Серию созданных им на протяжении 60—70-х годов образов хочется назвать символами, столько в них концентрации внутренней сущности и обобщенности формы. Вместе с тем они вовсе не так далеки от натуры, как может показаться, и подчас некая деталь, черта, взятая у натуры, предельно конкретизирует образ. Например, «Носорог» изображен художником не какой-то, а индийский, так называемый панцирный, именно эту разновидность отличают типичные складки кожи, как бы наплывающие одна на другую, что напоминает рыцарские латы (откуда и название). Среди цейлонских рисунков художника есть один, сделанный с натуры и изображающий стадо обезьян под раскидистым деревом. Не­которые из них сидят, их позы мы узнаем в фигурках «Павианов». «Павианы» сделаны по одной выкройке, они абсолютно идентичны, и эта повторяемость усиливает ощущение неподвижности, придавая композиции особую остроту.

Б этот же период (1968—1969) Трофимов начинает работать над изображениями птиц. В трактовке пернатых у художника заметно больше скульптурности, пластич­ности объема и, пожалуй, иногда сильнее влияние натуры. Последнее особенно за­метно в двухфигурной группе «Журавли» (1969). Ритуальный танец птиц, как и в природе, наполнен грацией и упругим ритмом, движение перетекает от одной фи­гуры к другой, сообщая композиции цельность и музыкальность. Не случайно «Журавли» установлены в качестве декоративной скульптуры в Купавне.

«Журавли»— это своего рода пролог к одному из самых поздних произведений скульптора — фигуре «Фазана» (1968). Но при ощутимой близости подхода к обеим работам есть и существенное различие, которое определяется творческой эволюцией художника: в «Фазане» больше художественного переосмысления, декоративности, отсутствует детализация в той степени, в какой она присуща «Журавлям». «Фазан» очень хорош: найденность движения, композиционное совершенство, золотистый оттенок латуни, драгоценное мерцание бликов отвечают царственной красоте птицы и дают яркий образ, превзойденный по силе выразительности самим художником лишь однажды — в «Марабу», выполненном из вороненой нержавеющей стали.

В творческом наследии скульптора этой работе, выполненной за четыре года до появления «Фазана», следует отдать пальму первенства. На IV выставке художников-анималистов Москвы она была среди лучших. В ней все удачно, все проникнуто творческой фантазией и мастерством — от формы выкроек и способа соединения их до мельчайших деталей.

Выкройка — это, пожалуй, всегда самое сложное и в замысле, и в решении. От того, из каких частей компонуется объем, в каком месте и каким образом эти части соединяются друг с другом (мы имеем в виду не скрытые от глаз зрителя хитроумные, тщательно закамуфлированные швы, а открытые сочленения, определяющие строение фигуры со всеми ее особенностями), зависит художественная достоверность образа.

В «Марабу» много находок. Сколько изобретательности проявил скульптур, когда придумывал ноги, как они выразительны, как убедительно вырастают из туловища, как замысловато, изгибается, сплетается мощный стальной прут в коленном суста­ве, в лапах! Сколько творческого воображения и смелости в решении глаз про­стыми круглыми дырочками!

В «Марабу» очень тщательно продумана и выполнена фактура. Контрастные сопоставления гладкости мощного клюва с прочеканенной поверхностью оперения (при этом следы инструмента, варьированные в разных местах, вовсе его не имитируют!), декоративное решение отдельных вырезанных перьев — все это вместе с позой птицы, скомпонованной на простой квадратной плитке, создает образ, предельно вырази­тельный в своей правде и декоративности. В «Марабу» присутствуют и характер хищника, и близость к натуре — в лысоватой голове, ощущении плотности и силы сложенных крыльев, в суровой замкнутости птицы. Но в этом образе нет ничего лишнего, второстепенного. Воистину муза художника держала над ним венец, когда ой создавал «Марабу»!

В 1973 году Трофимов выполняет в технике выкройки серию «масок» животных.

Это настенная скульптура, по существу высокий рельеф, где роль фона выполняет стена. Острая характерность образов в целом при орнаментальности деталей в масках «Архара», «Бизона», «Кабана» и других, остроумная конфигурация отдельных частей выкроек в который раз обнаруживают выдумку художника. При одинако­вости приема изображения получились разнохарактерные, с оттенком гротеска, даже басенного начала. У каждого свое выражение: надменное — у «Льва», настороженное, чуткое — у «Бизона», и самый удачный, какой-то забавно-взъерошенный, го­товый ринуться вперед и вместе с тем чем-то удивленный — «Кабан».

Увлечение Трофимова декоративными решетками началось в 70-х годах. Он выполнил их немало для целого ряда общественных интерьеров, но наиболее значительные—для административного здания бобрового Воронежского заповедника (1975— 1976). (Здесь же находятся четыре «маски»: «Зубр», «Косуля», «Медведь», «Кабан».) Приступая к работе для Воронежского заповедника, Трофимов имел уже за плечами первый опыт: проект, к сожалению, не реализованный, оформления въезда и входа в здание издательства «Просвещение». Принцип здесь был найден простой и убедительный- как в букваре: возле каждой буквы алфавита располагалось растение, животное или предмет, чье название начинается с данной буквы (А — аист, Ф — филин, Ц—цветок…). Буквы и изображения размещались на вертикальных прутьях как будто произвольно и хаотично, на самом же деле подчиняясь строгой композиционной логике.

Конечно же, с точки зрения художественного качества, воронежские решетки стоят на новой ступени.

Каждая из двенадцати ажурных композиций, укрепленных на окнах или на фоне стены, представляет собой самостоятельную картинку природы: рыбы в водорослях, бобры под водой, летят и плывут лебеди, лани бредут сквозь лес, лоси отдыхают и т. д. Металлический прут выполняет роль линии, очерчивающей контуры, заполняющей силуэт внутри и образуя решетчатое переплетение.

По существу, здесь использован принцип скульптурной графики И. С. Ефимова, но с иным функциональным назначением и развитый в сторону композиционного усложнения. Ефимов, выполняя одно- или двухфигурные изображения, иногда с элементом природы, располагал их свободно в парке, создавая эстетический акцент в пейзажной среде. Задача скульптурной графики Трофимова — внесение декоративного элемента в интерьер и экстерьер здания. Решетки, укрепленные на окнах, являются в то же время связующим звеном между пространством интерьера и природным окружением, они поддерживают и стабилизируют эту связь, придавая интерьеру особый, запоминающийся колорит и современное звучание.

От нерушимой приверженности натуре, законам живой природы в скульптуре раннего периода до декоративных произведений последних десятилетий — такова амплитуда творческого развития и таланта В. В. Трофимова. Ему посчастливилось преодолеть барьер, что удается не каждому анималисту. Сложность создания декоративного анималистического произведения заключается в том, что очень легко нарушить какие-то невидимые, порой трудноуловимые границы, когда работа теряет связь со своим прототипом и назвать ее анималистической уже нельзя. Конечно, это не препятствие для художника, которому все равно, в каком жанре работать, но подлинный анималист никогда не пренебрегает основой своего творчества, а станет искать способ, при котором сохраняются и суть образа, и его декоративное воплощение.

Трофимов нашел свой способ, свои пути решения этой дилеммы, и в этом значение творчества художника для советской анималистки. В заключение необходимо отметить, что Трофимов не только работал творчески, но в 70-х годах приложил много сил к тому, чтобы наладить регулярное устройство анималистических выставок, сначала московских, а потом и в масштабе Российской Федерации. Жанр анималистки, не столь популярный, сколь он того заслуживает в нашем искусстве, во многом благодаря выставкам обрел свой статус и начал привлекать молодежь. Эту заслугу В. В. Трофимова также трудно переоценить.

Тихонова В. Вадим Трофимов// Советская скульптура/ В.Тиханова, М.,1984 С.148-159