Памятник Л.Н.Толстому В.Буякина

Памятник Льву Николаевичу Толстому в Туле, созданный скульптором В.Буякиным и архитектором Р.Колчиным, принадлежит к работам, в которых монументальный образ насыщен психологической содержательностью и сложностью, во многом созвучными нашему времени. Толстой представлен художником как воплощение мощи русского народа, его неодолимой устремленности. Подчеркнутая кряжистость и монолитность фигуры Толстого, душевная открытость и полнота эмоционального проявления придают произведению Буякина народные интонации.

Толстой представлен в мощном широком движении, — оно в большой мере помогло скульптору передать пафос натуры гениального писателя, чья мысль обращена к народу и его будущим свершениям. Хотя не во всех зрительных аспектах скульптура одинаково убедительна, удачные ракурсы в ней преобладают, наибольшее впечатление оставляет ее фронтальное положение; выразителен и полон живой характерности правый профиль; красиво смотрится памятник и сзади, со стороны парка. В целом статуя по-настоящему монументальна. Исключительную роль в этом играют ее постановка в городе и архитектурное решение ансамбля. Шестиметровая фигура Толстого выразительно читается в широком пространстве на фоне неба, скульптура видится и на фоне возникающего на заднем плане леса. Именно в таком пространственном окружении ее укрупненные формы и ее динамика в наибольшей степени создают поэтическую энергию образа. Ориентация памятника на главную артерию Тулы — проспект Ленина — делает его важным градостроительным акцентом. Целиком оправдана характером замысла установка статуи на широком низком пьедестале, усиливающая впечатление движения и приближающая памятник к зрителю. В 2010 году памятник был дополнен сквером с фонтанами, декорированными цитатами из известных произведений поэта.

Викторов И.П., Памятник Л.Н.Толстому В.Буякина//Портреты деятелей культуры/ И.П.Викторов, М. 2011, С. 54-55

Скульптура из дерева в период ВОВ

Работы Богородский скульпторов-деревщиков были отмечены советской общественностью: в 1944 году коллективу ее была присуждена денежная премия по конкурсу игрушки (в Москве), а в 1945 году ряд мастеров, выполнявших экспериментальную работу лаборатории, получил денежную премию и почетные грамоты на конкурсе-выставке художественных изделий из дерева, камня и кости Главхудожпрома.

В годы Отечественной войны большую творческую работу вел в Москве Иван Константинович Стулов. Мастер задумал трудное и почетное дело: создать образы советских женщин, героически трудившихся на фронте и в тылу во время войны. Эту серию скульптор Стулов начал в 1943 году и продолжал над ней работать в послевоенное время (1946—1947 годы).

И. К. Стулов создал правдивые и впечатляющие образы. Они ярко отражают все, что пережил советский народ в трудные годы борьбы. Перед нами «Санитарка», готовая броситься на самый страшный участок боя, чтобы вы нести из него раненого. Вот женщина-летчик, отважная и мужественная, готовая выполнить любое опасное задание. Решительность, непоколебимую уверенность в победе находим в «Партизанке», стойко переносящей все трудности войны.

Другие скульптуры рассказывают о советских женщинах, заменивших мужей и братьев на самой тяжелой работе в тылу. «Шахтерка», «Сталевар»,

«Лесоруб», «Колхозница» — это живые образы действительности, воплотившие в себе волю советских людей к победе над врагом. Серия скульптур «Молодежь в Отечественной войне», выполненная Стуловым в 1944—1945 годах, также яркая иллюстрация исторических дней войны.

Художник показал волевых людей, готовых на смерть, чтобы отстоять свою страну. Созданные им образы «Танкиста», «Моряка», «Командира пехоты», «Летчика», «Минера» — это образы тех самых шахтеров, лесорубов, колхозников, сталеваров и других советских людей, которые по первому зову Родины стали на ее защиту.

В 1944 году И. К. Стулов выполнил скульптуру «Александр Невский». Образ князя, призывающего русское войско на бой с врагами Отечества, звучит символически. Это — напоминание русскому человеку о его героических предках, боровшихся за Русь до последней капли крови. Художник хорошо воспользовался традиционными приемами резьбы и решил скульптуру в присущей ему своеобразной манере.

Все эти работы И. К. Стулова, выполненные в период воины, говорят о большом творческом росте мастера и овладении им методом социалистического реализма.

Послевоенный восстановительный период создал возможность нового подъема творчества мастеров народного искусства и укрепления материальной базы художественных промыслов. Партия и правительство выдвинули перед советскими художниками задачу создания высокоидейных произведений, отражающих изменения в жизни нашей страны — в ее экономике, культуре, в моральном облике советского человека. Ведь наше искусство неотделимо от жизни народа.

Искусство должно идейно вооружать массы, вести их по пути новых завоеваний, воспитывать сознательное отношение к задачам, стоящим перед страной.

Мастера художественной резьбы стремятся создать актуальные современные произведения, воспитывающие в духе коммунистической идейности. Ряд серьезных творческих работ на самые различные темы выполнен ими за последнее время.

Много произведений посвящено героике Великой Отечественной войны. Кроме галереи образов советских женщин П. К. Стулова, мы видим скульптуры В. С. Зинина «Пограничник в дозоре», «Освободитель». Мастер прекрасно выразил черты советского пограничника, настороженного и внимательного. Глубоко прочувствована и вторая скульптура Зинина — «Освободитель».

Яркий образ красного генерала, решительного, непреклонного, уверенного в победе, создал И. И. Максимов (скульптура «Генерал Доватор»).

Героические, полные пафоса образы мы находим в работах В. С. Зинина «Иван Сусанин», И. И. Максимова «Три богатыря». Легендарные богатыри Руси хотя и повторяют по композиции известных васнецовских богатырей, но в скульптуре из дерева получили своеобразную интерпретацию. Обращение к историческим темам мы видим и у В. В. Белова. «Богдан Хмельницкий», выполненный им,—определенная удача мастера. Живой образ народного вождя, отличная лепка лица и фигуры, четкий силуэт, хорошая проработка костюма — все это позволяет считать данную скульптуру значительным явлением в богородской резьбе. Целый ряд композиций создал В. В. Белон на темы из жизни В. И. Ленина. С большим увлечением, черпая материал в литературе об Ильиче, в музеях, лично выезжая в места, где бывал Владимир Ильич, создавал Белов свои композиции «Ленин в Константиновском районе на охоте», «Ленин в шалаше», «Возвращение Ленина из ссылки», «Ленин в Горках», «Ходоки у Ленина». Стремление к портретности, к жизненной правде отличает эти работы Белова.

В 1948—1949 годах коллективом мастеров (II. И. Максимов, В. С. Зинин, А. А. Пронин, II. А. Савин, О. В. Ушаков) была создана символическая композиция «Дружба народов». Великое единение национальностей СССР, дружба братских народов Союза — вот тема этой работы. Каждая республика представлена живым реалистическим образом народа, ее населяющего.

Большое развитие после войны получила колхозная тематика. Лучшая из скульптур — «Жница» И. К. Стулова, отмеченная общественностью, вошла в число образцов, по которым работает промысел. Следует отметить также композицию Белова «Посадка картофеля», где мастером показан коллективный груд на поле. Большинство же произведений на колхозные темы, выполненных в основном молодежью,—это небольшие статуэтки: «Колхозница с бараном», «Колхозница с кукурузой», «Огородница» и т. д., которые не отличаются мастерством. Молодые резчики недостаточно еще владеют традициями промысла; многие скульптурки их бессильны, грешат неэкономностью порезок, вялостью линий, слабы по силуэту. Некоторые, как, например, статуэтка «Огородница» (М. К. Баринов и Н. Е. Левин, 1952 год), отличаются надуманностью, неестественностью; у «Огородницы» слишком гордый и заносчивый вид, мало свойственный советскому человеку. Создание таких сложных образов, которые раскрывают внутренний мир человека, требует от мастера умелого обращения с материалом, знания традиций, а главное—умение наблюдать и обобщать виденное, вкладывая в произведение большой внутренний смысл.

Среди работ старых мастеров тоже имеются неудачные. Такова, например, композиция Ф. С. Балаева «Колхоз». Мастер в свое время работал еще с Н. Д. Бартрамом, и в его творчестве до сих пор живо стремление к «монументальности» (вернее, к громоздкости), свойственное многим скульптурам бартрамовского периода. Его «Колхоз» выполнен как «большая» скульптура, с неоправданной затратой дерева. Обращаясь к «большой скульптуре», мастер потерпел поражение, незакономерно, механически увеличив масштаб фигур. Такая же ошибка совершена Балаевым и в другой его творческой работе — «Руслан и Людмила», где глыбы дерева, нагроможденные на постамент, совершенно убили образы сказки. В этих работах утеряна миниатюрность, свойственная богородской резьбе, чувство меры, которым всегда отличалась богородская скульптура. Отсюда—грубость резьбы, ее скульптурных форм. В старых группах— «Медвежьей свадьбе» или «Как мыши кота хоронили» — величина постамента определялась многофигурностью сценки, и при этом постамент не давил на фигурки, здесь же налицо невыдержанность пропорций — постамент и детали обстановки подчинили фигуры, и содержание сказки не доходит до зрителя.

Рейнсон-Правдин А.Н. Русская народная скульптура из дерева/А.Н.Рейсон-Правдин, М.,1958 с. – 105

Импрессионизм в скульптуре России

Скульптурный импрессионизм развивался на рубеже веков и поэтому втягивался в структуру художественного сознания, типичного для этого времени. В импрессионизме могли появиться черты модерна, символизма и экспрессивного гротеска. Уже современники трактовали пластику импрессионизма как искусство круга Гюисманса и Малларме, как скульптуру, напоминающую видения символиста Эжена Каррьера. Зритель, настроенный «просимволистски», воспринимал скульптурный импрессионизм как таинственный «шепот форм», намеки, неясности. Во французских выставочных залах произведения Россо и Трубецкого выставлялись рядом с картинами Родена и Каррьера. В России срастание импрессионистического и символистского наметилось у Голубкиной («Там вдали музыка и огни», «Туман», «Кустики», «Болото»). В творчестве Андреева импрессионистические портреты выполнялись одновременно с произведениями, выдержанными в стиле «Ар Нуво». У Трубецкого под влиянием модерна появлялась особая маньеристичность трактовки форм: удлиненность пропорций, изломанный ритм. В памятнике, как жанре, удаленном от импрессионизма, «средства импрессионистического языка превращаются в средство экспрессионистической выразительности». В пространственных видах искусств импрессионизм обретал «среду» стиля модерн (композиция Голубкиной «Волна», у которой есть и другие названия, органично вошла в структуру фасада здания, спроектированного архитектором Ф. И. Шехтелем).

Но главное все же скрывалось в другом. Импрессионизм в скульптуре функционально довыполнил те задачи, которые стояли перед реализмом. Его борьба против академизма, салонного искусства и натурализма была исторически прогрессивной. Идеи верности натуре, передачи живого впечатления в ней не противоречили требованиям реалистического искусства, хотя, конечно, импрессионизм не был реализмом, и многие установки его и вовсе уводили в сторону от задач реалистического искусства.

Традиции импрессионистической пластики пронизывают творчество разных мастеров XX века. Интерес к живописности, культу мягких материалов встречается у ряда итальянских скульпторов, например, у Дж. Манцу. Поэтичность образов оставалась в произведениях Ж- Минне и Г. Кольбе. Пространственные задачи использовал А. Джакометти. В России импрессионистические реминисценции ожили в 1920-е годы в творчестве С. Д. Лебедевой, Л. В. Шервуда,

В.      Н. Домогацкого. Импрессионизм оказал широкое воздействие на скульптурное мышление нашего века, но никем не был воспринят как цельная система. Оживали в последующее время лишь отдельные мотивы. Вскоре стали укрепляться «постимпрессионистические» тенденции в скульптуре. Импрессионизм стал критически рассматриваться как некий «провал» в истории искусств, как пример нарушения специфических законов скульптуры, как подмена пластики живописью. Характерно, что импрессионизм не перешел в традицию, он исчез. Да и сам импрессионизм не знал развития. Его история — это история приобщения и измен отдельных крупных мастеров. Импрессионизм сложился в 1880-е годы и кончился в 1910-е. Здесь не было ни «раннего», ни «позднего» периодов. Еще Н. Н. Врангель подчеркивал, что бесцельно разбирать произведения Трубецкого в хронологическом порядке — одни из них лучше, другие хуже, но и только. М. Россо переживает творческий кризис к 1900-м годам. Плодотворный период у Трубецкого завершился к 1910-м годам. Голубкина в начале 1910-х увлекается неоклассицизмом. Андреевский эпизод обращения к импрессионизму завершился во время работы над памятником Н. В. Гоголю (1909).

Оценка импрессионизма кроется в его двойственности. Импрессионизм был наследником реалистического искусства прошлого века, и сам стремился к точному воспроизведению натуры, дорожил обликом действительности. Но метод его был чреват возможностью абсолютизации впечатления, которое уже отлетало от объективной передачи живого образа мира. Традиции импрессионизма могли быть развиты последующими поколениями, желавшими уточнения реалистического видения также и теми, кто шел по пути отвлеченного эксперимента над зрением.

Гузотто Р. Импрессионизм в скульптуре // Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 27-34

Образы и жанры импрессионистической скульптуры

Число жанров импрессионистической скульптуры невелико: портрет, анималистический и бытовой жанры. Нередко они как бы объединяются в одном произведении, где ведущим началом являлась общая бытовая установка. Причем сам бытовой жанр освобождался от повествовательности, получал характер эпизода, чем приобрел некоторую остроту и потерял былую дидактичность. Примечательны композиции «Поцелуй под фонарем» (1882), «Разговор в саду» (1893) М. Россо, «Извозчики» П. Трубецкого. Но все же бытовой жанр редко выступал в чистом виде. «Бытовое начало» присутствовало в других жанрах, особенно интенсивно проникая в портрет. Бытовое начало — тот привкус, который роднит импрессионизм со всем искусством XIX века.

И хотя М. Россо писал: «Для меня важнее всего заставить забыть о сюжете», элементы бытовой мотивизации присутствуют в произведениях скульпторов-импрессионистов. как определенная тенденция в показе обстановки и отношений между людьми: отдельные сцены приобретали характер новеллистического эпизода. Импрессионисты донесли до нас облик и образ жизни своего современника, причем разных социальных слоев. Изображаемые люди — только люди эпохи, нет ни «исторических», ни «литературных» портретов. Трубецкой несколько раз брался за сочинение вымышленных образов, но каждый раз его постигала неудача. Он говорил: «Ах, как я могу изобразить Нерона, когда я никогда его не видел!», «То был человек как каждый из нас, единственный в своем роде, и всякое его изображение наугад будет полно ошибок». Трубецкой в принципе был против изображения «сверхчеловеков», как он называл людей талантливых и гениальных. Портрет А. С. Пушкина был его крупной неудачей. Портрет К. Маркса, который ему заказал Московский комитет РСДРП, скульптор выполнить не смог. Голубкина создала несколько «сочиненных» портретов, вроде портрета М. Ю. Лермонтова, весьма среднего качества. М. Россо никогда не брался за работы над образом исторического лица (кроме «Вителия»).

Парадокс заключался в том, что все искусство скульптурного импрессионизма — портретно. Трубецкой признавался, что, хотя его произведения шли на выставку под названиями «Дама в кресле» или «Сидящий господин» — все это были портреты. За анонимностью моделей М. Россо также скрываются конкретные лица. В творчестве А. С. Голубкиной портрет всегда был самой количественной и самой сильной стороной. Портретные мотивы включались ею и в разнообразные композиции («Кустики», «Кочка» и др.). Импрессионизм Н. А. Андреева был исключительно связан с группой портретных произведений. Профессиональной модели скульпторы-импрессионисты в целом избегали.

Портретность — такая же черта импрессионизма, как и жанровость. Она — знак того, что скульптор не представлял себе образа без конкретного носителя, лица — без модели, она и свидетельство влюбленности в мир человеческого. Но портрет как жанр — явление другого порядка. Большей частью он состоял из группы заказных произведений. Причем Трубецкой не скрывал, что к занятию портретом его толкали чисто денежные интересы. Однако надо заметить, что заказной портрет — самый трудный для импрессиониста. Он не может солгать в портрете, передав по-своему истинно облик «первого» знакомства, что может быть и не лестно для заказчика. Известно, что большая группа заказных портретов у Голубкиной не была принята заказчиками. Черты гротесковости, рожденные вкусом художественным, воспринимались как оценка социальная, порицающая. В значительной части портреты были изображениями родственников или людей, чем-то близких автору, в основном — представители богемной среды. Для М. Россо избранные модели — это представители парижской артистической элиты, для А. С. Голубкиной — портреты передовой русской интеллигенции. У Н. А. Андреева преимущественно — изображения людей, близких миру искусства. Трубецкой наибольшее число своих произведений в России посвятил образу Л. Н. Толстого.

Но если импрессионизм как метод вел к тотальной портретности героев, то в самом жанре портрета он вызвал радикальные перемены в целом. Передается определенное состояние модели, ее настроение, физическое самочувствие. Отдельно подмеченная черта начинает доминировать, словно заслоняя все многообразие личности. Психологическое время бытия личности разбивается, фрагментируется на ряд мгновений — и кто скажет, в каком мгновении модель более истинна, более правдива? Отдельно подмеченную черту в лице Голубкина называла «стилем модели». Трубецкой, дававший всегда одни и те же акценты, стал «стилистом» импрессионистического портрета. Типичное заменилось на естественное, на характерное. Трубецкой замечал: «Изображая жизнь, дайте характерное. Портрет не должен быть копией. В глине, на полотне я передаю идею данного человека, характерное, что вижу в нем». Голубкина писала об «идее» человека, о том, что «кроме главных признаков надо научиться угадывать в модели индивидуальный характер…» С. Т. Коненков, вспоминая группу импрессионистов, говорил, что они в натуре стремились найти особое «выражение».

Но если одна сторона личности становится доминирующей, как бы заслоняющей другие, не деформируется ли проблема схожести? Или можно найти, по словам Голубкиной, определенные «пропорции духа»? Каждый лик отмечает одно мгновение, и не потому ли в портрете существовала тяга к повторению, к новому воспроизведению знакомого лица? Трубецкой, пожалуй, охотнее всего по нескольку раз обращался к одной и той же модели (портреты М. Н. Гагариной, Л. Н. Толстого). Но М. Россо подчеркивал, что импрессионистический образ дает не полное представление о человеке, а конкретное, зависимое от ситуации и времени. Характер героя раскрывался в его эмоциональном состоянии, что подчеркивалось манерой держаться, вести себя, позой, жестом.

В импрессионистическом портрете человек характеризуется как некая особь, свободная от профессиональных и социальных рамок. Ей свойственна сугубо импрессионистическая «естественность». Отсутствует мотив нарочитого позирования, который заменяется темами, овеянными бытовыми мотивами (распространяются мотивы флирта, дружбы, прогулки, беседы и т. п.).

В импрессионизме не случайно довольно большое развитие получил групповой портрет, который подчеркнул ту же тягу к «естественному», продолженную на отношения между людьми.

Групповой портрет показывал темы родственных отношений, братства и т. п. Получила распространение тема материнства, на этот раз лишенная всяких аллегорических иллюзий. Человеческое слово раскрывается в общении дружеском или родственном. Импрессионист, как заметил С.К. Маковский, видит лишь «родовое» и «исключительное».

Импрессионисты были чутки к возрастной характеристике модели. Возраст как бы конкретизировал обстоятельства жизни. Часто встречается образ совсем маленького ребенка, в котором художника интересовала не сложившаяся личность, еще естественным образом не включенная в социальную среду. Интерес падает и на переломные возрасты, где снова теряется стабильность характера, воспитанного привычками и определенными условиями жизни. Развита и тема старости, когда человек, предоставленный трагически самому себе, ушел из жизни в свою жизнь, погрузился в царство воспоминании, где все так зыбко. Потрясающие образы детей и стариков были созданы и Россо, и Трубецким, и Голубкиной. Однако привлекал и образ волевой, сложившийся, активный (но потому в какой-то степени «одномерный»). Форма скульптурного бюста, видимо, прекрасно соответствовала подобной концепции образа самой масштабностью форм, весьма ощутимой по сравнению с той пластической миниатюрой, высотой в несколько сантиметров, которая получила преимущественное развитие в импрессионизме. Характерно, что ни Трубецкой, ни Андреев в формах портретного бюста не изображали женщин. Образ женщины в поэтике импрессионизма приобретал черты хрупкости, изнеженной грации, чувственного начала. Анималистический жанр импрессионистической пластики опирался на богатую европейскую традицию, идущую с эпохи романтизма. Отголоски ее слышатся в некоторых работах Трубецкого («Араб на лошади»). Затем интерес к экзотическому перерастает в повышенное внимание к «местному колориту». Жанровая композиция «Самоед на охоте» — определенное звено в этом развитии. В России Трубецкой исполнил немало анималистических композиций; Голубкина обращалась к этому жанру довольно редко (но характерен ее мастеровитый рельеф «Лошадь», 1909). Импрессионистов животные привлекали «естественностью» поведения. И как ни парадоксально это прозвучит, в мир изображения животных была перенесена универсальная категория портретности, и облик зверей приобрел удивительную конкретность и пластичность. Мотивы анималистического жанра широко вводились Трубецким в портретные и жанровые композиции («С. Ю. Витте с сеттером», «Девочка с собакой»).

Для импрессионизма характерно сведение жанров к одному — «слитному», «совокупному». Правда, он сравнительно редко появлялся как таковой, но определенная тенденция, к нему ведущая, существует. На основе такого «слитного» жанра, развивающегося на периферии импрессионистической культуры, мог вырасти нетрадиционный «условный» жанр с символистической тенденцией (например, голубкинские «Кочки», «Кустики»), не попадающий в классификацию. Среди импрессионистических жанров есть еще один, значение которого велико, но который как самостоятельное явление не состоялся. Это пейзаж. К попытке создать чистый скульптурный пейзаж обратились только двое мастеров — Россо и Голубкина. Многие работы Голубкиной имели пейзажное название — «Туман», «Волна», «Лужица», «Болото». Природа в этих произведениях трактовалась косвенно-символически, она не изображалась, но давался как бы «дух» ее 1S. Прием этот интересный, но еще традиционно скульптурный, соответствующий специфике аллегорического истолкования образов. Но в ряде произведений Голубкиной пейзажизм побеждал полностью (восковой рельеф, 1903). А. А. Федоров-Давыдов, занимаясь типологией жанров, отметил «известную попытку А. С. Голубкиной дать в круглой скульптуре пейзаж с луной». К числу «пейзажных» работ относится и композиция «Впечатление. Бульвар ночью» (1895) М. Россо. Однако более важна, чем чистый пейзаж, общая «пейзажная» установка импрессионистов. Атмосферичные эффекты учитывались каждым мастером скульптуры, и тот мир света и тени, который создавали импрессионисты, нередко прямо мотивировался именно сюжетной «пейзажизацней» мотива. Пейзажная мотивировка есть в «Извозчиках» Трубецкого, где в «Московском» передано ощущение холода и вьюги, а в «Европейском» — влаги и дождя. Отдельные намеки на пейзажность встречаются в портрете М. С. Боткиной (женщина стоит, опираясь на зонтик, под ногами ее как бы изображена опавшая листва). Г. М. Преснов отмечал, что «Пейзажность в скульптуре, большей частью, была проблемой не самостоятельной, а проблемой светотеневого состояния, как проявление и материальная аналогия природным стихиям».

Импрессионизм сознательно сторонился таких традиционных жанров скульптуры, как исторический и мифологический, имевших сильную идеологическую нагрузку, и относящихся, по мнению импрессионистов, к миру вымышленного, а потому и несуществующего. Не привлек их и традиционный жанр скульптуры «ню». Скульптор-импрессионист сознательно придерживался «одетой натуры», что было отчасти продиктовано и его верностью «будничной не обнажённости». (Характерно, что, словно полемизируя с традиционным представлением о жанре «ню», Трубецкой натурщицу Дуню показывает плотно закрытой драпировкой.)

Состав импрессионистических жанров довольно однороден на всем развитии скульптуры рубежа веков. Анализ формы импрессионистической пластики позволяет сюжетно-жанровые особенности этого направления связать с поисками адекватных средств материального выражения.

Гузотто Р. Образы и жанры импрессионистической скульптуры // Импрессионизм в скульптуре России/Р.Гузотто М., 1999, С. 160-168

Скульптор Михаил Лукашевкер 1925—1964

Окаменевшая смола — янтарь.

Смола — это что, это кровь

Или пот, или слезы деревьев?

Это — чем надо быть,

Чтоб погибнув и закаменев.

Смочь собою украсить что-либо

И кому-то казаться красивым.

М.Лукашевкер. 1962

Он умер больше десяти лет назад, и его творчество уже отдалено от нас — не настолько, чтобы стать историей, но о нем уже нельзя говорить как о сегодняшнем, живом.

Творчество Лукашевкера осталось почти неизвестным за пределами узкого круга людей, работавших рядом с ним. А ведь он был человеком очень талантливым; не знают же его потому, что он почти не успел проявить себя.

Он начинал не торопясь, с запозданием, как-то задумчиво, без внешнего блеска, могло даже показаться, что робко; не спешил и выставлять свои работы. А времени, как вскоре оказалось, ему было отпущено совсем немного. Все работы, которые можно отнести к зрелому творчеству скульптора, сделаны за считанные годы — между 1960-м и 1964-м, последние—уже тяжело, смертельно больным человеком.

Но зато это были очень хорошие, благоприятные для творческого становления годы: время переоценки многих привычных ценностей в искусстве, увлеченных поисков новых путей. Скульптура обновлялась, сбрасывала жесткий корсет академизма и натуралистически мелочного правдоподобия, находила новые образы и свежий пластический язык для них, более подвижный, живой и гибкий. В этих попытках, вызывавших тогда бурные споры, радовавших одних зрителей и критиков, но возбуждавших недоумение и возмущение других, утверждало себя новое поколение советских художников.

С тех пор лучшие из них ушли намного дальше своих первых, как теперь видно, достаточно еще робких опытов. Многие произведения, радовавшие молодым задором и казавшиеся в те годы самым решительным новаторством, не перешагнули границ своего живого, но все-таки переходного для развития нашего искусства времени.

Они остались лишь этапом на пути к дальнейшим успехам и не всегда способны вызвать у искушенного зрителя непосредственный отклик, сопереживание.

Но работы Лукашевкера не «состарились», они не кажутся безнадежно вчерашними. Живой контакт с этой большей частью скромными произведениями устанавливается легко и прочно. Лишь немногие из его опытов теперь явно устарели, перекрылись многократным повторением сходных мотивов и приемов. В лучших же вещах, как теперь ясно, он заглядывал далеко вперед.

Михаил Лукашевкер окончил скульптурный факультет МИПИДИ в 1952 году. Его дипломная работа — фигура девушки-конструктора — и теперь стоит в ряду подобных ей, вполне типичных для своего времени скульптур его товарищей по курсу над фронтоном одного из зданий МВТУ им. Баумана. Курс, нужно сказать, был удачный. Товарищами М. Лукашевкера были Д. Шаховской, II. Жилинская, А. Богословский, С. Вайнштейн-Машурина, М. Пермяк, работы которых определяли несколько лет спустя лицо скульптурного отдела московских молодежных выставок. Впрочем, Лукашевкер сперва отставал от них. Несколько лет после окончания института он вообще не занимался скульптурой, а работал архитектором в реставрационной мастерской, — обмерял и исследовал древнюю церковь в Вяземах под Москвой. Затем реставрировал старинную скульптуру в Кускове, вылепил несколько портретов, еще достаточно робких. На 4-й молодежной выставке в 1958 году он выставил скромную фигурку, вырубленную из известняка, «Строительница» — интересную, главным образом, тонким чувством материала: известняк резался без эскиза, само общение с камнем увлекало художника. Материал диктовал и меру обобщения, и еще довольно скованную, но уже совсем не академическую пластику.

В 1961 году Лукашевкер принимает участие в создании самого значительного из монументально-декоративных ансамблей тех лет — Дворца пионеров на Ленинских горах. Это была очень принципиальная и во многом экспериментальная работа большого коллектива молодых архитекторов и художников, один из первых образцов и новой архитектуры, и нового понимания синтеза искусств. Непривычной была здесь и сама пространственная среда, и органично вошедшие в нее, специально для нее созданные произведения монументального и декоративного искусства. Были они очень разными — и по технике, и по художественным достоинствам, да, пожалуй, даже по стилю. Но их объединяли заложенное в них общее чувство освобождения от окостеневшей школьной догматики, дух поиска, радость творчества, не скованного раз и навсегда заданной манерой и образцами. Сейчас мимо многого там проходишь равнодушно, тогда же все было праздником.

Лукашевкер работал в этом ансамбле вместе с Д. Шаховским над композицией из знаков зодиака, покрывающей внешнюю стену маленького планетария. Изогнутая стена отделана черным рифленым пластиком. На этом непривычном для скульптуры фоне разместили фризовую композицию из созвездий и традиционных символических фигур, выбитых из светлого металла. Черный цвет и ребристая вибрирующая поверхность придают фону некоторую глубину, неопределенность. Эти качества, столь противоречащие тому, что требуется от опорной поверхности классического рельефа, скульпторы, пожалуй, еще подчеркнули, сделав свою композицию легкой и ажурной, как бы не нуждающейся в прочной опоре. Тонкие металлические стержни с закрепленными на них остроконечными звездами образуют схемы созвездий. Они обегают стену подвижным ритмичным фризом. В нахождении этого единого ритма разнообразных фигур особенно проявился, по словам его соавтора, композиционный талант Лукашевкера. Сами знаки выгнуты из тех же стержней, лишь частично прикрытых выколоткой из тонкого листа. Мы видим сразу и лаконичную графическую схему — легкий упрощенный рисунок человеческой фигуры или животного, и намек на пластику, незавершенную, не позволяющую знаку стать весомо трехмерной осязаемой фигурой. Вся эта изящная игра на границе графики и скульптуры, знака и живого образа была для того времени новой и смелой.

С тех пор этот красивый прием — помещения на фоне стены подчеркнуто легкой декоративной композиции из полураскрытых металлических элементов — успел утвердиться в нашей скульптуре. Он применялся иной раз более эффектно и остро, чем на планетарии Дворца пионеров.

Но композиция Шаховского и Лукашевкера сохранила, на сегодняшний глаз, и свежесть открытия, и живой ритм времени, подвижный, характерно ломающийся и перетекающий, легкий и нервный.

Другой большой коллективной работой начала 60-х годов, не получившей, к сожалению, завершения и не осуществленной, было проектирование группой молодых скульпторов, в которую входил и Лукашевкер, серии километровых знаков для Каракумского канала. Они должны были узнаваться издали и потому получили разнообразные, порой неожиданные силуэты, энергичную и притом неизобразительную пластику или лаконичную пространственную конструкцию. Это была прекрасная школа композиционного мастерства, и Лукашевкер, как показывают сохранившиеся модели, находил остроумные и красивые варианты решения этой не совсем обычной задачи.

Осенью 1962 года в Доме творчества «Дзинтари» Лукашевкер работал над серией керамических рельефов под общим названием «Музыканты». Предназначались они для декоративной стенки в вестибюле музыкального училища им. Гнесиных и были задуманы как единая композиция с живописным фоном, который должна была выполнить художница А. Лукашевкер (сестра скульптора). Осуществлен весь этот замысел не был, и выполненные в шамоте рельефы не нашли себе применения в архитектуре. Между тем они получились интересными, а сохранившиеся письма того времени к сестре позволяют нам точнее понять их замысел и заглянуть в творческую лабораторию скульптора.

Задуманные все вместе, музыканты не составляют, однако, единого оркестра. Единство здесь не сюжетно-повествовательное, а более сложное. Целью было передать, несмотря на декоративный характер композиции, не только позы и жесты, но душевное состояние, эмоциональный строй исполняемой музыки. А музыка слышалась скульптору разная, и она требовала для своего воплощения также разного ритма и разного характера лепки, не одинаковой пластической характеристики лиц.

Вот они, «Музыканты», обрисованные словами самого автора, очень точно соответствующими тому, что ему удалось воплотить в рельефе. «Изображения умышленно разномасштабны и разнохарактерны: меццо — маленькая, рельеф округленный, мечта о романском средневековье и о Бахе; флейта — сравнительно мягко лепленная большая хулиганская рожа фавна — намек на древность и не обязательную серьезность музыки; басовый кларнет (не кончен) — резковатый рельеф, сухое, нервное лицо, есть что-то современное, джазовое (возможно изменю); виолончель — еще не сделана — вероятно, женская фигура. Контрабас — самая большая вставка, резаный рельеф, чуть графичный, в сочетании с большими плавными глубинами — весьма современен, впрочем, такие «физии» (лица) существуют от палеолита до наших дней». Декоративная задача и дух времени продиктовали угловатые беспокойные контуры вставок, несколько кубизированные плоскости и ритмы.

Но пластика и экспрессия фигур богаче и тоньше, чем в обычных тогда декоративных решениях. Сохранился вариант «Флейтиста» в прямоугольной плите, со схематичным лицом-маской и геометрической игрой расчленяющих изображение линий. Этот не удовлетворивший автора первый опыт весьма близок к характерному для тех лет пониманию декоративной скульптуры.

В окончательных же рельефах нет и следа схематизма. Пластика их живая, острая, хотя и очень обобщенная, почти до эскизности свободная. Лица музыкантов характерны и экспрессивны, не маски, а скорее психологические портреты (особенно «кларнетист»). При этом они органично живут в совсем не натуралистическом, очень напряженном пространстве. Это не пустота, а среда, как бывает скорее в живописи, столь же экспрессивная и плотная, как сами фигуры. Ее созданию помогают применение контррельефа, врезанность изображения в фон. При сравнительно невысоком рельефе пластика кажется очень активной, острой. Уроки кубистических натюрмортов (как раз в это время скульптор просит в письме прислать ему репродукции Г риса и Брака, но также и Сурбарана) вошли в этот сложный сплав уже не в виде стилистических цитат, готовых приемов, но в глубоко переработанном виде.

В это же самое, особенно для него творчески успешное, время Лукашевкер начинает еще одну серьезную работу. «Я делаю совсем не то, что собирался, — пишет он, — леплю мадонн, подробнее напишу, если что-нибудь образуется. Пока есть замысел — мадонна южная и мадонна северная (каков размах! а вид очень жалкий)». «Образовались» три небольшие женские фигуры с детьми на коленях, выполненные также в шамоте. Все они были выставлены уже посмертно, в 1966 году, на выставке «Скульптура малых форм» и вызвали содержательный и очень сочувственный отзыв И. Слонима в его рецензии на эту выставку.

В изображении материнства, постоянной, вечной теме скульптуры, Лукашевкер также нашел собственную интонацию и свободный, сильный пластический язык. Обобщенность формы, мягкий силуэт, ненавязчивая, но придающая фигурам внутреннюю напряженность легкая деформация строят образы не бытовые, а возвышенные, хотя и, безусловно, лишенные какого-либо внешнего пафоса. Маленькие (30—40 см) фигурки очень монументальны. Это было решением вполне осознанно поставленной художественной задачи. Скульптор поясняет: «Мои коллеги делают скульптуру для керамики, а мне хочется делать керамику для скульптуры, то есть заниматься не так называемой «мелкой пластикой», а делать модели для «крупной». Возможно ли это?» И дальше: «Это разговор не о специфике того или иного вида скульптуры, а о соотношении вещи и материала вообще. То есть модель делается не в том материале, в каком может быть вещь, но поскольку это уже материал (материал для вещи, а не для наброска), он требует более совершенной формы. Такова идея.

Закономерна ли она?

И интересна ли?»

В самом деле, эти фигуры не укладываются в обычные представления о «малой пластике».

По выражению И. Слонима, «шамот, из которого они сделаны, смотрится чуть ли не гранитом». Излишне говорить, что «совершенство формы» скульптор ищет не в выглаживании поверхности и не в детализации. Вылепленные широко и свободно, «мадонны» привлекают скрытыми контрастами, напряженной полнотой формы. Уравновешенная, спокойная поза одной из них пронизана пластической экспрессией. Голова женщины резко повернута в одну сторону, колени отведены в другую; спеленатый, как мумия, младенец своей кукольностью оттеняет напряженность позы матери. Другая фигура решена в плавных, мягко стекающих линиях. Ребенок здесь вылеплен почти барельефом, как бы вплавлен в круглящийся объем. Его напряженная, угловатая поза и уплощенность хрупкой фигурки контрастируют со спокойной пластикой главной фигуры.

Трудно судить теперь, чем могли бы стать те «крупные» работы, для которых эти малые служили лишь моделями. Но можно заметить, что, вопреки характерной для тех лет тенденции к декоративности, к открытым, несколько внешним решениям, Лукашевкер в лучших вещах явно тяготел к более тонкой, сдержанной, но эмоционально напряженной пластике. Конечно, он отдал известную дань декоративным поискам, помогавшим освободиться от пластической скованности, от академических штампов. К этим опытам, кроме уже упоминавшихся работ, относится полуфигура скрипачки, обработанная крупной, яркой мозаикой, а также интересный барельефный натюрморт с легкой голубой подкраской (он предназначался для перевода в фаянс). И все же основное направление его работы вело к иным ценностям, к которым многие из его сверстников также обратились, но позднее, уже после смерти Лукашевкера.

Думается, что такое предвосхищение будущего было не случайным. Характеру Лукашевкера были глубоко чужды поверхностность, модничанье. Увлеченный раскрывавшимся перед молодой скульптурой перспективами, он был не способен удовлетворяться легкими решениями, тем, что лежало на поверхности. Этому мешали внутреннее богатство, тонкость и ясность мысли (они, нам кажется, отчетливо проявились в цитированных выше письмах), свойственный ему юмор, обращенный прежде всего на самого себя. Он был многосторонен: это проявлялось и в его работе реставратора, и в стихах, столь же сдержанных и столь же тонких, как его скульптура (пусть даже менее профессиональных, они и не претендовали на это). И в скульптуре, главном деле его жизни, он чрезвычайно скромно оценивал свои первые успехи, был склонен к сомнениям, нетороплив. И умер, едва успев нащупать себя, ощутить свои стремления и возможности. Но, подводя итоги нашего художественного развития в 60-е годы, мы не имеем права забыть это имя, совсем негромкое при жизни, имя одного из художников, которые дали искусству тех лет его глубину, тонкость и силу.

Герчук Ю. Скульптор Михаил Лукашевкер1925—1964// Советская скульптура 75/ Ю.Герчук М.,1977 С. 164-169

 

Образный мир Валентины Зейле

Перед нами небольшая изящная книжка. На обложке — золотом: «Борис Кунаев. Верность». Книга стихов известного советского поэта издана в Риге в 1975 году. Примечательная особенность издания — иллюстрации, созданные рижским скульптором Валентиной Зейле. Отказавшись от традиционного использования графической техники, она выполнила иллюстрации средствами скульптуры. Репродукциями шести рельефов-плакеток начинаются разделы поэтического сборника, языком пластики раскрывается эмоционально-образное содержание стихов, словно чуткий камертон настраивая восприятие читателя на ритм и тональность поэтической речи их автора. Не все, наверное, равноценно в этих небольших работах, да и сама пластически образная трактовка избранных скульптором сюжетов, вероятно, не во всем бесспорна. Однако нельзя отрицать, что эти пластические миниатюры эмоциональной силой, своеобразием авторской трактовки темы внесли свой особый мотив в общую лирически-музыкальную ткань сборника, раскрыв перед внимательным читателем зримую плоть поэтических символов и метафор. Такова, например, миниатюра «Стоим у волн на валунах гранитных, где Даугава впадает в море», поэтически взволнованно и метафорически емко передающая идею глубокого единения людей с природой, родиной, друг с другом. Или иллюстрация к циклу «Белые ночи», к строкам: «И меня вдруг охватывает желание: поклониться реке, погладить ладонью рыжие вихри костра, крепко, как женщину, прижать к груди нагое, трепетное, пропахшее дождем и ромашками весеннее поле». Это образ яркий и выразительный, раскрывающий вечную, но всегда неутолимую жажду жизни, любви, добра.

К сожалению, невысокое качество печати не позволяет в полной мере судить об авторской манере лепки и в определенной степени снижает образное звучание иллюстраций.

Валентина Зейле принадлежит к числу наиболее интересных современных скульпторов Советской Латвии. Художник большого творческого диапазона, она с равным успехом работает в самых различных жанрах, создавая монументальные и станковые произведения, а также пластические миниатюры — медали и плакеты. Человек трепетно эмоциональный, тонко и глубоко чувствующий, Зейле постоянно жадно всматривается в окружающую жизнь, в людей, являющихся для нее единственным и неиссякаемым источником вдохновения и мерилом эстетических ценностей искусства.

Латышская скульптура имеет давние и высокие традиции. Простота и наполненность пластической формы, тяга к монументальной обобщенности, умелое обыгрывание тектонических и декоративных элементов, реалистическая предметность, стремление к национальной самобытности и вместе с тем — живое внимание к достижениям искусства других народов — характерные качества латышской скульптуры.

Последнее десятилетие внесло много нового в искусство латышской пластики. Особенно интересно развивалась монументальная скульптура. Успехи монументалистов в сооружении памятников, удачные опыты установки скульптурных композиций на открытом воздухе в парках, скверах, на улицах обусловили еще большую тягу латышских скульпторов к монументализму. Это, в свою очередь, привело к несколько одностороннему увлечению внешней выразительностью формы, материала, в том числе и в станковой пластике и в известной мере ослабило интерес к внутреннему миру человека, ограничило художественные средства создания портретных образов. В противоположность этой тенденции творческие интересы Зейле сосредоточились прежде всего на острохарактерных психологических портретах.

Заявив о себе в начале 60-х годов как яркая творческая индивидуальность, Зейле на протяжении всех последующих лет осталась верна своей определяющей творческой установке — идти всегда от реальных живых впечатлений и быть до конца искренней в своем творчестве. Вот почему даже самые свободные и острые по своему пластическому языку работы скульптора никогда не оставляют впечатления манерности, в них всегда чувствуются живое дыхание жизни, биение взволнованного сердца мастера, прикосновение его трепетных рук.

Еще будучи студенткой, В. Зейле создает портрет сестры. Продуманная простота композиции, плавные линии силуэта, мягкая обобщенная и вместе с тем четкая пластика раскрывают перед зрителем светлый и чистый образ юности.

Все многообразие человеческих характеров, душевных состояний становится отныне главной творческой темой скульптора. Зейле — прежде всего портретист. Ее в равной мере привлекают и образы ее современников, и выдающиеся люди прошлого. Среди них она ищет людей, внутренне близких ее мироощущению, людей с ярко и остро выраженной индивидуальностью, сильных, цельных. Таковы выполненные в первые годы самостоятельной творческой работы портрет Яна Райниса, портрет конструктора Леонида Нидбальского и профессора В. Калнберзеня (все с 1965).

В портрете Яна Райниса скульптор стремилась передать зрителю представление о поэте-трибуне, поэте-бунтаре. Мощный череп мыслителя, резкие, строгие черты лица, гордый поворот головы, прямой взгляд раскрывают перед нами образ человека непреклонной воли и возвышенных помыслов. Четкая конструктивная, реалистически убедительная трактовка пластической формы, соотношение монументальной обобщенности и острой характерности внешнего облика придают этой работе особую выразительность. Образ Яниса Райниса в трактовке В. Зейле запечатлевается в сознании зрителя сразу и навсегда.

В облике профессора В. Калнберзеня скульптор также ищет прежде всего черты сильной возвышенной личности. Твердые, несколько резкие черты его лица как нельзя более ярко передает звонкая плотность бронзы — излюбленного материала Зейле.

Глядя на портрет конструктора Л. Нидбальского, кажется, что скульптор только любуется угловатым, напряженно-нервным абрисом его худощавого лица, выразительностью тонких, острых черт. Но это только первое впечатление. В этом портрете под внешней изысканностью облика и выражением спокойствия чувствуется напряженное биение живой, пытливой мысли, борение сильного духа. Все эти работы позволяют судить об основополагающем творческом принципе скульптора. По убеждению Зейле, природу нужно наблюдать во всех ее проявлениях, но копировать ее нельзя ни в чем. «Все увидеть в природе и ничего не копировать», — любит она повторять. И эта мысль проходит красной нитью через все ее творчество. Модель дает как бы толчок, творческий импульс ее воображению. Но в своей работе над портретом она исходит не только из внешней физической данности, но стремится проникнуть в творческий мир портретируемого, схватить и явить миру его сущность, какой она предстала перед взором художника. Несомненно, Зейле субъективна в своих образных решениях. Возможно, многие ее герои, увидев свои портреты, выполненные ею, не согласятся с авторской трактовкой своей личности. Но субъективность Зейле обусловлена взглядом художника-романтика, страстно и трепетно влюбленного в жизнь, в людей, в которых она стремится вложить как бы часть своего существа. Вот почему ее произведения при всей верности модели, натуре далеки от жанрово-бытовой приземленности. Человек для Зейле — всегда Человек с большой буквы. Именно поэтому ее привлекают в первую очередь люди пытливой мысли и творческого горения: ученые, инженеры, художники.

Таковы портреты драматической актрисы Лидии Фреймане в роли Электры (1971), профессора А. Биезиньша и артиста М. Хижнякова (1974), селекционера А. Вериньша и инженера Э. Калныньша (1974), портреты московского скульптора И. Дарагана и знаменитого французского мима Марселя Марсо (1975).

С большим профессиональным мастерством лепит Зейле полное, несколько оплывшее лицо пожилого врача (портрет профессора А. Биезиньша), сообщая пластической поверхности то своеобразное движение светотени, которая придает лицу удивительную живость выражения. Усиливая характерность черт облика модели, скульптор создает портрет человека доброго и несколько ироничного, некрасивое лицо которого привлекает нас выражением ума и какой-то своеобразной силы.

В портрете М. Хижнякова Зейле передает внутреннее движение мысли художника, захватившую его страсть творчества. То мягко скользящими, то резкими ударами стеки скульптор лепит форму, напряженным пластическим языком рассказывая зрителю о творческих радостях и муках артиста.

В своем стремлении к раскрытию внутренней, порой глубоко скрытой сущности портретируемого, к более четкому и сильному выражению своего авторского понимания его личности Зейле порой прибегает к элементам гиперболизации, гротеска. Но эта гиперболизация, эта почти гротесковая острота авторской интерпретации образа никогда не нарушают его реалистическую убедительность и художественную целостность. Эти качества свойственны большинству ее работ, но, пожалуй, наиболее ярко они проявились в таких произведениях, как скульптура «Идея», изображающая скульптора О. Скорайниса (1967), в портретах поэта Этьена Вевериса (1970) и французского певца Роже Верней (1975).

Как мы уже отмечали, В. Зейле — прежде всего художник-психолог, именно поэтому ее более всего привлекает человеческое лицо. И, может быть, поэтому в ее творчестве значительно меньше фигурных и полуфигурных композиций. Но и в этой области пластики она создала ряд интересных работ.

Художница любит округлые упругие пластические формы, поэтому ее творческому мироощущению близка красота женского тела. Таковы работы «Женский торс» (1964), «Купальщица-морж» (1966), «Гимн весне» (1968), «Торс девушки» (1969), «Купальщица» (1970) и другие. В интерпретации Зейле женский акт приобретает глубоко эстетический характер и высокий нравственный смысл.

Весьма значительное место в творчестве Зейле занимают рельеф малых форм, работа над медалями. Ее привлекают художественные возможности, заложенные в этом виде искусства. Работа над пластической миниатюрой позволяет автору более смело вести творческий поиск и быстрее увидеть его результат. Малые размеры произведения требуют более насыщенной образной концентрации и, следовательно, не только яркого и сильного творческого мышления, но и высокой точности профессионального исполнения. В медальерном искусстве, может быть, более чем в других видах пластики, естественны символ, емкая образная метафора. Медаль позволяет широко варьировать средства выражения от специфически скульптурных в высоком рельефе, графически-линейных — в рельефе плоском или врезном до чисто графических решений (при трактовке текстов и надписей на поле медали).

Латышское медальерное искусство не имеет особенно давних традиций, и хотя многие мастера старшего поколения (Т. Залькалн, А. Бия,

Б. Дзенис и другие) обращались к искусству рельефной пластической миниатюры, оставленное ими наследие невелико.

Увеличение в 50—60-х годах выпуска памятных и юбилейных медалей на Московском и Ленинградском монетных дворах обусловило все более возрастающий интерес к этому виду искусства и дало начало новому подъему в этой области творчества.

В Латвии медальерное искусство получило интенсивное развитие в последнее десятилетие. В этой области наряду с мастерами старшего поколения Р. Альдерис, Л. Томашицким, К. Янсон и другими, творческую активность проявили молодые художники. Следует отметить медали 3. Кедиса, отличающиеся строгой простотой формы и спокойной ясностью эмоционально-образного звучания, декоративные, наполненные своеобразной фольклорной песенностью пластические миниатюры Я. П. Пигозниса, плакаты и медали И. Фолькманиса с характерной для него манерой лепки широкими «рублеными» плоскостями, напоминающей традиции, сложившиеся в монументальной пластике последних лет.

В 1973 году в Риге состоялась Первая республиканская выставка медальерного искусства, в которой приняли участие тридцать семь авторов. Из двухсот тридцати шести представленных в экспозиции работ около пятидесяти были выполнены Зейле. И в рельефной миниатюре Зейле уделяет главное внимание психологическому портрету.

Из медальерных работ Зейле последних лет следует назвать острохарактерный портрет писателя Леонида Почивалова (1971), портрет академика К. Кукайне, поэта-переводчика К. Скуенекса, народного мастера-керамиста Андреса Пауланса (все 1973), французского певца Роже Вернея (1974), врача-реаниматора Ю. Шанина (1975), народного артиста СССР: С. Образцова (1975) и другие.

В этих работах Зейле, стремясь к остроте психологических характеристик, прибегает к элементам гиперболизации и гротеска в трактовке образа. Порой вдруг с юмором, сквозь который проступает художническая влюбленность в модель, она показывает своего героя метко и жизненно убедительно (портрет коллекционера медалей Робинсона, 1970). Или же создает тонкие, лирически-интимные композиции («Нежность», «Поцелуй», 1972).

Рельефные миниатюры скульптора отличают скользящий свободный в своей напряженной трепетности пластический мазок, ясно и крепко построенная форма и лаконичная композиция. Зейле всегда точно чувствует материал. Свободное мастерство лепки для нее не самоцель — оно одухотворено искренней и глубокой человеческой взволнованностью, поэтическим проникновением в образ.

Человек увлеченный, Зейле, как правило, создает свои работы на одном творческом дыхании. По словам художницы, если модель очень интересна, если образ портретируемого полностью завладел ею, она стремится как можно быстрее воплотить его в пластике. В такие минуты художнического прозрения, творческого подъема работается особенно легко и радостно. Иной раз в течение всего нескольких часов ей удается наметить основы композиционного и пластического решений образа. В дальнейшем скульптор часто заканчивает работу по памяти. Это позволяет максимально сохранить в произведении непосредственную свежесть первого впечатления от модели, передать зрителю взволнованность художника.

В последние годы часто говорят и пишут об интеллектуализме современного искусства как следствии научно-технической революции. Одни видят этот интеллектуализм в усложненности образной структуры произведения, другие — в строгой рациональности формы, третьи — в тяге к документализму. Однако, по нашему убеждению, при всех поворотах и тенденциях в сложном процессе развития искусства, главным и определяющим в нем остается эмоциональное, поэтическое проникновение в окружающий нас мир. В этом его эстетическая и гуманистическая суть. Искусство Валентины Зейле в полной мере отвечает этому основному требованию.

Кочетков А. Образный мир Валентины Зейле//Советская скульптура 75/ А.Кочетов, М.,1977 С. 124-132

Патинирование бронзовой скульптуры

  1. Требования к патине. Патина минеральная защитно-декоративная пленка, образующаяся на поверхности бронзовой скульптуры при химической обработке. Она придает поверхности бронзы определенную фактуру и окраску. Но еще важнее ее значение как барьера, изолирующего сплав от внешней среды и предохраняющего его от коррозии. Поэтому при выборе способа патинирования необходимо исходить из требований не только к внешним качествам патины. но и к ее стойкости и прочности. Условия, в каких находится произведение, в зависимости от степени воздействия на его поверхность, подразделяются на легкие, средние и жесткие.

В помещениях с контролируемой комнатной температурой и нормальной относительной влажностью воздуха (музеи, выставки, интерьеры), а также на открытом воздухе в районах с сухим климатом и атмосферой, не загрязненной промышленными газами и испарениями морской воды, условия считаются легкими. Условия в неотапливаемых помещениях с меняющимися влажностью и температурой и на открытом воздухе в городах со слабо развитой промышленностью и в приморских районах (но не в непосредственной близости к морю) рассматриваются как средние. К жестким относятся условия, возникающие на открытом воздухе в городах с сильно развитой промышленностью, в районах с очень влажным климатом, в атмосфере, насыщенной парами морской воды, а также условия, связанные с механическим износом поверхности от воздействия пыли, грязи, частых прикосновений руками и т. п.

Во всех случаях патина должна обеспечивать надежную защиту сплава в течение столетий. Но применяемые в настоящее время искусственные патины не отвечают этому требованию, так как непрочны и нестойки. Поэтому на поверхность скульптуры после патинирования обязательно наносят органическую защитную пленку (воск, лак или олифу). Комбинированные покрытия обладают достаточной прочностью в закрытых помещениях и на открытом воздухе в легких условиях, сохраняют первоначальный цвет в течение многих десятилетий, и. если сплав не имеет серьезных дефектов (инородных включений, свищей, раковин или высокой пористости), надежно предохраняют сплав от наиболее опасной местной коррозии. Однако в жестких и даже средних условиях комбинированные покрытия недостаточно стойки, поэтому начинают разрушаться уже через несколько месяцев, причем и органическая пленка, и искусственная патина разрушаются очень неравномерно. Органические пленки теряют защитную способность, в первую очередь, на головах и плечах статуй, а также на всех поверхностях, обращенных вверх, служащих стоком для атмосферной воды и подвергающихся наиболее интенсивному действию солнечных лучей. На этих поверхностях через несколько лет после установки скульптуры появляются контрастные светлые пятна продуктов атмосферной коррозии. На остальных поверхностях первоначальное темное покрытие сохраняется в течение десяти-пятнадцати лет. Чтобы предотвратить сильную пятнистость и восстановить первоначальный цвет поверхности, скульптуру периодически расчищают и заново патинируют. При этом утрачивается слой сплава, некогда превращенный в патину, а также дополнительный слой, более значительный на резких выступах рельефа, кромках и т. п.

При последующем перепатинировании в патину превращается новый слой сплава, опять-таки неравномерный, так как с патинирующим составом более интенсивно реагируют всевозможные шероховатости, вследствие чего происходит своеобразное химическое полирование поверхности. Следовательно, нанесение покрытий из искусственной патины и органических пленок, которые необходимо каждые несколько лет заменять, обусловливает постепенный износ поверхности, сглаживание фактуры и рельефа, искажение первоначальной авторской лепки и моделировки форм скульптуры, хранящейся на открытом воздухе. Иными словами, общепринятый способ защитно-декоративной обработки обеспечивает сохранение первоначального цвета, но зато ведет к необратимому искажению пластических качеств поверхности скульптуры. Повысить стойкость комбинированных покрытий за счет органических пленок трудно, потому что для этого необходимы специальная подготовка поверхности сплава (доведение до высокого класса чистоты посредством чеканки, шлифовки и полирования); использование многослойных пленок, состоящих из грунта, шпаклевки и лакокрасочного слоя; термическая обработка покрытия и т. д. Все это по технологическим и эстетическим соображениям неприемлемо в отношении скульптуры. Поэтому для покрытия произведений, находящихся в жестких и средних условиях, нельзя применять нестойкие искусственные патины, для этой цели пригодны лишь наиболее стойкие патины, которые не нуждаются в нанесении дополнительных защитных покрытий и в периодической замене. Все известные в настоящее время искусственные патины можно разделить на три класса. К первому относятся зеленые и голубые патины, состоящие из различных основных солей меди: сульфатов, нитратов, хлоридов и карбонатов.

Во второй класс входят коричневые и черные окисные пленки, большая часть которых состоит из закиси меди, меньшая — из окиси. К третьему классу принадлежат темно-серые сульфидные пленки, состоящие либо из сульфидов меди, либо из осажденных на патинируемой поверхности сульфидов других металлов (сурьмы, висмута и др.); тонкие сульфидные пленки кажутся коричневыми вследствие просвечивания сквозь них бронзы.

Зеленые и голубые искусственные патины близки по химическому составу и физическому строению наиболее стойким и прочным естественным патинам атмосферного происхождения. Но они отличаются от них неоднородностью толщины, слабым сцеплением с основой, высокой пористостью и вследствие этого — низкими механической прочностью и атмосферостойкостью. Эти патины можно неограниченно применять для новой скульптуры, которая будет храниться в легких условиях. Для жестких и средних условий их следует применять с осторожностью.

В этих условиях их целесообразно использовать преимущественно при реставрации старых памятников, уже имеющих естественную патину.

В любых случаях состав выбираемой пленки должен быть уравновешен с составом воздуха. Так, для покрытия скульптуры, которая будет находиться в промышленной атмосфере, наиболее целесообразно использовать пленки, состоящие из сульфата или нитрата меди. Для приморских районов можно использовать также пленки, состоящие из хлорида меди, но использование этих пленок для эксплуатации в промышленной атмосфере нежелательно. Для произведений, которые будут храниться в условиях очень чистой атмосферы или очень сухого климата, пригодны патины любого состава. Если способ патинирования выбран правильно, стойкость и другие качества патины со временем самопроизвольно повышаются в процессе эксплуатации. В противном случае пленки подвергаются химическому перерождению и иногда разрушаются физически. Нанесение дополнительных органических покрытий на патины этого класса в условиях открытой атмосферы нецелесообразно по изложенным выше причинам, в закрытых же помещениях вполне допустимо, а иногда и весьма желательно, так как дает дополнительный декоративный эффект. Искусственные окисные пленки по составу и строению аналогичны естественной коричневой патине. Подобно ей в условиях чистой сельской атмосферы или в очень сухих районах они остаются практически неизменными в течение многих десятилетий, а иногда и столетий. В промышленной и морской атмосферах окисные пленки в течение десяти-двадцати лет превращаются в естественную зеленую или аналогичную ей патину (оливковую, голубую, бирюзовую и т.п.), которая обладает неограниченной атмосферостойкостью. Превращение окисной пленки в естественную патину происходит без потери защитных свойств первичной пленки, за счет процессов диффузии и формирования второго химически стойкого неизменяющегося слоя. Естественная же патина может существовать в любых атмосферных условиях в течение столетий без каких-либо дополнительных покрытий и не нуждается в замене. Следовательно, окисные пленки (без органического слоя) целесообразно использовать как временные покрытия скульптуры, предназначенной для хранения на открытом воздухе, при этом цвет скульптуры будет со временем изменяться, но зато исключается опасность из носа и искажения первоначальных пластических качеств поверхности. В закрытых помещениях окисные пленки являются постоянными неизме-няющимися покрытиями, причем в этом случае их можно использовать с дополнительной органической пленкой, что позволяет расширить их декоративную выразительность.

Сульфидные пленки, образующиеся при обработке скульптуры сульфидами аммония или натрия, серной печенью и т. п., применяются в настоящее время наиболее широко. Но они характеризуются низкой механической прочностью и крайней химической неустойчивостью, легко истираются, а под действием кислорода воздуха и паров воды окисляются и гидролизуются (частично с образованием растворимых продуктов). На открытом воздухе химическое перерождение сульфидных пленок происходит быстро, но еще быстрее — при нанесении их во время реставрации на старые памятники. В последнем случае сульфидные пленки без органического покрытия при первом же попадании на них дождя, росы и т. п. покрываются зелеными или белыми пятнами и потеками. Химическое перерождение сульфидных пленок сопровождается перекристаллизацией и увеличением объема, вследствие чего на некоторых участках скульптуры. они разрыхляются и шелушатся. Наименее прочны и стойки толстые темно-серые пленки, несколько более прочны тонкие просвечивающие (коричневые) пленки. Поэтому применение толстых сульфидных пленок для покрытия скульптуры на открытом воздухе совершенно нецелесообразно. Тонкие же пленки без органического слоя могут применяться в легких атмосферных условиях как временное покрытие, превращающееся в естественную патину, а в закрытых помещениях — с защитным органическим слоем как постоянное покрытие.

Таким образом, современная практика защитнодекоративной обработки бронзовой скульптуры располагает большими возможностями в выборе способов патинирования музейных и других произведений, предназначенных для сохранения в легких условиях. Выбор же способов патинирования скульптуры, которая будет сохраняться на открытом воздухе в жестких условиях, ограничен. При этом, если мы не хотим необратимого разрушения поверхности скульптуры, нам следует согласиться с возможностью изменения цвета искусственной патины в цвета, характерные для патины естественной.

Патины имеют свойства, обусловленные не только принадлежностью к тому или иному классу, но и индивидуальными особенностями.

Качество патины на скульптуре контролируют простым осмотром с помощью лупы, дающей десятикратное увеличение. Патина должна быть сплошной, плотной, без рыхлых участков, инородных включений и царапин. Качество патины проверяется также на контрольных образцах в виде пластинок различного размера, изготовляемых из сплава данной скульптуры и патинируемых одновременно с ней.

Патина не должна содержать соединения, растворяющиеся в атмосферной воде, активно реагирующие с ней, конденсирующие из среды влагу или адсорбирующие агрессивные вещества, способные реагировать с патиной или бронзой.

Она должна обладать достаточно высокой механической прочностью и хорошим сцеплением со сплавом. Ее износостойкость, то есть способность противостоять истирающим воздействиям пыли, града, а также при очистке, промывке и т. п., определяют с помощью прибора ПТ-4 (ГОСТ 9733—61). Патинированный образец размером 50X20X2 мм укрепляют на горизонтальной площадке прибора с возвратно-поступательным движением. Сверху на образец давит неподвижный груз в 1 кг, на нижней горизонтальной поверхности которого площадью в 1 см2 укреплена абразивная шкурка КЗ-М-28. Испытание продолжают до полного истирания пленки. Его результаты фиксируют в виде числа циклов, то есть ходов образца «туда-обратно» (абсолютная износостойкость), а также в виде удельной износостойкости, получаемой путем деления величины абсолютной износостойкости на толщину пленки. Абсолютная износостойкость окисных пленок должна составлять не менее пяти циклов, их удельная износостойкость — не менее 0,5 цикл/мкм. Те же показатели зеленых и голубых патин соответственно не менее 10 циклов и 0,6 цикл/мкм.

Сопротивление патины царапанию определяют путем нанесения на отпатинированные образцы сетки царапин на расстоянии в 1 мм с помощью острой стальной иглы. Характер и интенсивность разрушения контролируют под микроскопом при увеличении в десять раз. Края царапин на окисных пленках не должны иметь трещин, сколов и осыпей, на зеленых и голубых патинах могут быть единичные микроскопические сколы наружного слоя.

Эластичность и прочность сцепления патины с основой определяют изгибанием образцов размером 50*10*0,5 мм вокруг стержня диаметром 3,5 мм. При этом вначале в патине образуется одна короткая трещина, затем вся поверхность изгиба покрывается короткими трещинами и, наконец, пленка патины начинает отслаиваться от основы и осыпаться. Углы изгиба, при которых возникает первичная трещина и затем образуется сплошная сетка трещин, характеризуют эластичность патины. У окисных пленок эти показатели должны быть не менее 40° и 50°, у голубых и зеленых — 30° и 45°. Угол изгиба, при котором начинается отслаивание и осыпание патины, характеризует прочность ее сцепления с основой. Окисные пленки должны начинать осыпаться при угле изгиба не менее 105°, голубые и зеленые — 75°.

К патине предъявляется требование высокой стойкости против химических воздействий, в первую очередь, против таких веществ, которые могут находиться в окружающей среде, а также против воздействий повышенной влажности и резких изменений температуры.

Химическую стойкость патины проверяют капельной пробой 5%-ными растворами уксусной кислоты (10 минут) и гидроокиси аммония (20 минут) при комнатной температуре. Для окисных пленок допустимо изменение цвета без растворения пленки, для голубых и зеленых патин — изменение цвета или растворение наружного слоя без повреждения внутреннего слоя. Контроль — осмотр невооруженным глазом. Делается также проверка в 3%-ном растворе поваренной соли погружением образца в неподвижный раствор при комнатной температуре на 72 часа. Патина неудовлетворительна, если шелушится, отслаивается или изъязвляется. Контроль — осмотр под микроскопом при увеличении в двадцать пять раз.

Стойкость при повышенных влажности и температуре проверяют, помещая образцы в эксикатор с относительной влажностью 100%’. В течение семи часов (эксикатор находится в сушильном шкафу при 45°С, остальное время суток остывает до комнатной температуры. Общая продолжительность испытания — пятнадцать суток. Стойкость против резких изменений температуры проверяют попеременным замораживанием образцов в течение одного часа при —14°С и нагревания в течение одного часа в воде при +55°С. В том и другом случае патина считается нестойкой, если резко или неоднородно изменяется ее окраска, происходит перекристаллизация, разрыхление, растрескивание, шелушение или образование язв. Контроль — осмотр под микроскопом при увеличении в двадцать пять раз.

К патине предъявляются и определенные декоративные требования. У нее должны быть своеобразные цвет, фактура, блеск, степень прозрачности, равномерность, благодаря которым бронзовая скульптура отличается от всякой» другой. Декоративные особенности искусственной патины определяются свойствами естественной патины. Поверхность патины может быть матовая или со слабым блеском. В зависимости от толщины окисные пленки могут быть прозрачными, слегка просвечивающими или непрозрачными. Сквозь двухслойные патины бронза не должна просвечивать, но сквозь наружный слой может просвечивать более темный внутренний слой. Окраска окисных пленок должна быть почти однородной, в коричневой гамме от светло-коричневой до очень темно-коричневых разных оттенков. Двухслойные патины характеризуются сине-зеленой гаммой, причем допустима постепенность цветовых и тональных переходов, что характерно и для естественных патин, например, античных. Декоративные качества патины контролируют путем сравнения с эталонными образцами. Эти образцы изготовляют из стандартной художественной бронзы в виде пластин или рельефов и патинируют со строгим соблюдением требований технологии. Сохраняют эталонные образцы в закрытой (желательно герметической) витрине, находящейся в сухом, отапливаемом помещении с чистым воздухом, не содержащим промышленных загрязнений. При видимом изменении качества патины образцы подлежат замене.

 

  1. Подготовка поверхности к патинированию. Стойкость, защитная способность и декоративные свойства патины в значительной степени определяются качеством предварительной обработки поверхности скульптуры. Подготовка поверхности складывается из различных видов механической и химической обработки и должна иметь такую последовательность:

 

  1. Предварительная очистка от инородных материалов.
  2. Механическая обработка для придания поверхности сплава плотности и равномерных физико-механических качеств.
  3. Химическая обработка в целях окончательной и полной очистки и активизации поверхности.

 

Очищать поверхность скульптуры от инородных материалов следует посредством гидроабразивной или пескоструйной обработки песком (размер частиц 0,6—1,0 мм) при давлении воздуха три-четыре атмосферы. После очистки поверхность нужно промыть. Очищенная поверхность должна быть абсолютно свободна от малейших следов формовочных материалов, термической окалины, шлаковых включений и грязи.

Для придания поверхности сплава необходимой плотности и однородности по фактуре производят крацовку вращающимися щетками из гофрированной бронзовой или латунной проволоки (диаметр проволоки 0,15—0,20 мм). Скорость вращения щеток должна быть тем меньше, чем больше их диаметр: для щеток диаметром 130—150 мм допускается 2500—2800 оборотов в минуту, для щеток диаметром 300 мм — 1500— 1800. Не следует пользоваться стальными щетками, так как застревающие в бронзе обломки стальной проволоки в дальнейшем превращаются в ржавчину.

Интенсивные жировые загрязнения смывают органическими растворителями (ацетоном, уайт-спиритом и др.) с помощью волосяных щеток. Остатки их в углублениях рельефа, а также невидимые жировые пленки удаляют посредством химического обезжиривания щелочными растворами.

 

Составы растворов и режим химического обезжиривания

Наименование химикатов Концентрация, г/л
обработка
погружением при умеренном загрязнении поливанием при слабом загрязнении струей под давлением (1—2 атм.)
Едкий натр или едкое кали 1*5
Тринатрийфосфат 30—35 20
Пирофосфат 4-натрия 0,75
Сода кальцинированная 20—25 15 1,5
Жидкое стекло 5—10 3
ОП-7 или СШ-10 5—10 3—5
Смачиватель (производное от алкилсульфонатов или алкила-рилов) 0,15
Температура раствора °С 70—90 65—85 70—75
Продолжительность обработки, минуты 5—10 10—30 1—3

 

Обезжиривание производят путем обливания скульптуры подогретым раствором при интенсивном втирании в поверхность щетинной щеткой или кистью. Особенно эффективна обработка струей раствора под давлением.

После химической обработки поверхность скульп туры необходимо тщательно промыть горячей водой (60—80°С)’ со щетками. Качество обезжиривания контролируется смачиваемостью поверхности: вода должна образовывать на ней не капли, а сплошную равномерную пленку. Промывка должна гарантировать полное удаление компонентов обезжиривающих составов и нейтральную реакцию поверхности скульптуры (контроль с помощью индикаторной бумаги).

Для удаления следов окалины и тонких окисных пленок, образующихся в процессе обезжиривания скульптуру подвергают травлению и декапированию (легкое непродолжительное травление). Наиболее эффективно травление в специальных ваннах в течение 0,5—1 мин. при температуре травильного раствора 20°С. Состав раствора: азотная кислота (уд. вес 1,4) —300 в. ч., серная кислота (уд. вес 1,84) —200 в. ч., хлористый натрий — 2 в. ч., сернокислый цинк — 1,5 в. ч. При отсутствии ванн допустимо травление с помощью компрессов из хлориновой ткани или путем поливания травильным раствором с втиранием его жесткими капроновыми щетками.’ После травления поверхность скульптуры нужно прокрацевать мягкой медной проволочной щеткой, смачиваемой слабым раствором какого-либо поверхностноактивного вещества или нейтрального моющего средства, например ОП-7, «Новость» и т. п. Декапирование поверхности производят теми же способами, но слабыми растворами, например, 1—3%-ными растворами азотной или смеси азотной и серной кислот или травильным раствором, разбавленным до 3—5%-ной концентрации. После травления и декапирования скульптуру быстро и обильно промывают, тщательно осушивают мягкой тканью и тут же патинируют.

 

III. Химическое патинирование. Для получения патины с высокими защитными и декоративными качествами необходимо строжайшее соблюдение рецептуры патинирующих составов и режимов предварительной и последующей обработки скульптуры.

Если в описании способа нет специального указания на особый режим обработки (например, на открытом воздухе, при повышенной влажности, при высокой температуре и т. п.), то патинирование должно производиться в закрытом отапливаемом помещении, при постоянной температуре 19±2°С и нормальной относительной влажности воздуха (60—65%), в условиях, исключающих возможность попадания на обрабатываемую скульптуру воды, пыли, частиц железа, алюминия, производственных газов и других загрязнений. Помещение должно быть оборудовано приточно-вытяжной вентиляцией, подъемнотранспортным устройством, подводкой холодной и горячей воды с несколькими кранами и шлангами, стоками для воды и других (агрессивных) жидкостей, подводкой горячего воздуха, переносными осветительными приборами.

Патинирование производят либо погружением скульптуры в раствор, либо нанесением раствора на обрабатываемую поверхность кистью. Второй способ более пригоден для обработки крупногабаритной скульптуры, но дает патину значительно более низкого качества. Патинирующий состав наносят «сухой» кистью, то есть не содержащей избытка реактива, стекающего с нее. При этом раствор интенсивно втирают в поверхность, что обеспечивает его попадание в заполненные воздухом углубления рельефа. Обработку скульптуры нужно начинать снизу. Это связано с тем, что патинированная поверхность сплава становится пассивной, и при случайном попадании на нее брызг раствора при патинировании вышележащих частей на ней не образуется таких трудноудалимых пятен, как на активной поверхности при обработной последовательности работы.

Поверхность только что полученной патины, как правило, покрыта слоем порошкообразных продуктов, не имеющих сцепления с основным слоем патины. Если нет специального указания, рыхлый слой должен быть удален — ручной крацовкой щетинной щеткой или протиркой ветошью, при этом более глубокий слой дополнительно уплотняется и приобретает некоторый блеск. Иногда нужно удалить с поверхности патины побежалость или снять избыточную толщину и придать пленке некоторую прозрачность. Во избежание повреждения патины и сплава эту операцию нужно выполнять ручной шлифовкой тампонами ветоши и тонким порошком пемзы (сухим или смоченным водой в зависимости от желаемого эффекта обработки) либо с помощью щеток из тонкой и мягкой медной или латунной проволоки.

Многие патины в процессе их получения или по окончании нуждаются в промывке, причем в одних случаях вода принимает участие в образовании патины, в других случаях смывает побочные продукты реакций и избыток патинирующего состава. Так или иначе промывку можно не производить только в случае особого указания на недопустимость увлажнения полученной патины в течение того или иного срока.

В свежеобразовавшейся патине в течение некоторого времени продолжаются химические процессы, приводящие к ее уравновешиванию со средой, упрочнению и повышению стойкости. При разных способах патинирования эти процессы требуют разных условий. В одних случаях скульптура до установки на открытом воздухе должна в течение определенного времени находиться в закрытом сухом помещении, в других ее необходимо многократно увлажнять, в третьих — выдерживать на открытом воздухе.

Все особенности режима патинирования и последующей обработки надо обязательно соблюдать. Они обеспечивают образование патины заданного состава и строения, способствуют удалению посторонних химически активных веществ, увеличивают плотность, поверхностную прочность и износостойкость, а следовательно, повышают атмосферостойкость патины. Кроме того, отделочные операции повышают декоративные качества патины.

В случае необходимости патинирования скульптуры вне помещения, например на месте ее установки, это можно делать только способами, допускающими обработку на открытом воздухе, и лишь в сухую и теплую погоду, когда гарантируется невозможность попадания на обработанную поверхность атмосферных осадков и обеспечивается быстрое высыхание патинирующих составов и промывной воды. Во всех остальных случаях необходимо сооружение вокруг скульптуры временного помещения, в котором поддерживаются необходимые условия.

Приводим описание некоторых способов патинирования’ и характеристику образующихся пленок (см. таблицу 2).

 

  1. Патинирующий состав: водный раствор Na2Cr207— 124 г/л, HN03 (уд. в. 1,4) — 15,5 г/л, НС1 (уд. в. 1,19) — 4,65 г/л, (NH4)2S (конц. 18%) —3 мл/л, температура комнатная. Нанести патинирующий раствор кистью сразу на всю поверхность скульптуры. После четырехчасовой выдержки в закрытом помещении поверхность промыть холодной водой с помощью кисти. Избыток воды из углублений формы удалить сухой кистью, осушить поверхность легко впитывающей воду и не оставляющей ворса тканью, просушить горячим воздухом. Указанную обработку повторить трижды. В течение двух суток скульптуру выдержать в закрытом помещении, после чего поверхность патины уплотнить вручную полировкой чистой ветошью. Если при трехкратной общей обработке образовалась пленка неравномерной толщины, окраски и прозрачности, отдельные участки поверхности обработать дополнительно. В завершение провести ручную обработку медной или латунной щеткой для придания патине некоторой прозрачности и тональных нюансов.

 

  1. Патинирующий раствор: СuSО4*5Н2О — 20 г/л, КМnО4— 5 г/л, температура комнатная. Раствор нанести кистью на всю поверхность скульптуры, выдержать в течение суток, после чего промыть поверхность горячей водой, высушить и вновь покрыть патинирующим раствором. Обработку повторить три-четыре раза в зависимости от желаемых толщины и цвета патины. По окончании обработки выдержать скульптуру в закрытом помещении двое суток. Окончательная отделка аналогична описанной в первом способе. Патинирование указанным раствором может быть выполнено путем однократного погружения скульптуры в патинирующий состав на

4—4,5 минуты с последующей промывкой, сушкой и выдержкой. При патинировании методом погружения можно использовать горячий раствор, дающий более толстую и плотную патину. Максимальная температура раствора 98—99°С (не доводить до кипения!). Характеристики пленок см. в таблице 2 под индексами 2, 2а, 26.

 

  1. Патинирующий раствор:— 9,35 г/л,

NaOH — 50 г/л, температура 93°С. Обрабатываемая скульптура погружается в ванну на 5—25 минут (до образования равномерного черного покрытия). Для лучшего соблюдения температурного режима рекомендуется предварительно подогреть скульптуру горячим воздухом. Сразу после патинирования поверхность скульптуры промыть горячей водой, удалить воду из углублений и высушить горячим воздухом. После выдержки на воздухе в закрытом помещении в течение 2—3 часов удалить с поверхности рыхлые продукты и произвести ручную полировку щетинными щетками. Для получения тональных нюансов отдельные участки поверхности скульптуры можно обработать сухим порошком пемзы, медной или латунной щеткой, не оставляющей царапин.

 

  1. Патинирующий раствор: K2S2O8—15 г/л, NaOH — 50 г/л, температура 98°С (при приготовлении раствора персульфат вводить в подогретый раствор щелочи). Предварительно подогретую скульптуру погрузить в ванну на 5 минут, сразу после извлечения из ванны промыть горячей водой и щеткой, удалить воду из углублений и просушить горячим воздухом. После выдержки в закрытом помещении в течение

2—3 часов произвести ручную полировку поверхности щетинными щетками и ветошью. Для получения менее плотных, просвечивающих пленок температуру раствора можно снизить до 60—65°С, а концентрацию персульфата — до 7,5—12 г/л.

 

  1. Патинирующий раствор: КМnO4— 20 г/л, H2SO4 — 7 г/л, температура комнатная. Раствор нанести кистью, дать поверхности подсохнуть, промыть горячей водой, удалить из углублений остаток воды и высушить поверхность горячим воздухом. Обработку можно повторить два-три раза. После выдержки в закрытом помещении

в течение двух суток для уплотнения патины производят ручную крацовку щетинной щеткой.

 

  1. Патинирующий состав: 20-процентный водный раствор Cu(NO3)2, температура комнатная. Состав нанести кистью в избытке. После выдержки до начала следующего дня (на 16—18 часов), когда на поверхности образуется тонкая окисная пленка желтоватого цвета, ее нужно промыть холодной водой с помощью щетинной кисти, снять избыток воды в углублениях и прямо в мокром состоянии обработать тампонами ветоши с порошком пемзы, после чего поверхность опять промыть холодной водой, тщательно высушить и вновь покрыть патинирующим составом. Обработку повторить три-четыре раза до получения достаточно равномерной зеленовато-голубой патины со сплошным темным внутренним слоем. Патинирование можно выполнять на открытом воздухе.

 

  1. Патинирование выполняется двумя растворами: № 1. 10%-ный водный раствор (NH4)2SO4; № 2. CuS04-5Н20 —5%, NH4OH (конц. 25%’) — 17,6%’, NaOH—1%. Температура растворов комнатная. Приготовление раствора № 2: к раствору медного купороса добавить гидроокись аммония, затем в образовавшийся темно-синий раствор ввести щелочь. В процессе работы вследствие улетучивания аммиака из раствора может выпадать светло-голубой студенистый осадок, который исчезает при добавлении гидроокиси аммония. Однако целесообразнее не корректировать раствор, а готовить его небольшими порциями, из которых осадок не успевает выпасть.

Первый этап патинирования — получение окисной пленки. Нанести раствор № 1 кистью с интенсивным втиранием, дать выдержку в помещении в течение 3—4 часов, промыть поверхность холодной водой, удалить ее избыток из углублений и осушить поверхность тканью. Обработку повторить 2—3 раза до образования равномерной желтовато-коричневой патины. После этого на поверхность скульптуры в течение пяти суток дважды в день наносить с помощью кисти раствор № 2 с выдержкой между обработками в 4—5 часов. С такими же интервалами поверхность промывается. Обработку желательно проводить на открытом воздухе. Качество патины улучшается при хранении скульптуры в условиях открытой атмосферы, при этом голубой оттенок наружного слоя изменяется и становится зеленым.

Для получения тональных оттенков поверхность скульптуры можно обработать тампонами ветоши с порошком пемзы или мягкими проволочными щетками, после чего ее нужно снова промыть.

 

  1. Патинирующий раствор: Na2Cr2O7 — 124 г/л, HNO3 (уд. в. 1,4) — 15,5 г/л, НСl (уд. в. 1,19) — 4,65 г/л, (NH4)2S (конц. 18%)—5,3 г/л, температура комнатная. Патинируемую скульптуру погрузить в ванну на 5 минут, промыть поверхность холодной водой путем поливания (без механического воздействия), удалить воду мягкой тканью, просушить в закрытом помещении. Первичная пленка имеет коричневый цвет, но после просушки появляется второй желтоватозеленый слой патины, который в течение нескольких часов приобретает более холодный изумрудно-зеленый оттенок.

 

  1. Патинирующий раствор: (NH4)2S04 — 91 г/л, CuS04-5H20 — 3 г/л. NH4OH (конц. 25%) — 1,2 г/л, температура комнатная. Каждый из компонентов растворить отдельно. К раствору сернокислой меди прилить расчетное количество раствора гидроокиси аммония и, после образования темно-синего раствора, прилить раствор сернокислого аммония. Патинирование производить на открытом воздухе. Раствор наносить кистью, обильно смачивая поверхность, но удаляя избыток реактива фильтровальной бумагой. Обработанную поверхность выдержать до высыхания без промывки. Повторить обработку четыре-пять раз. Качество патины повышается при патинировании в условиях высокой влажности (туман, роса), а также в процессе хранения скульптуры на открытом воздухе. Способ пригоден преимущественно для медной скульптуры.

 

  1. Патинирующий состав: Cu(N03)2— 200 г/л, AgN03 — 8 г/л, HN03 (уд. в. 1,4)—6,5 мл/л, температура комнатная. Образующаяся патина известна под названием «под старую бронзу». Раствор нанести на поверхность скульптуры кистью, дать образовавшейся патине подсохнуть, затем сухой щеткой или кистью снять рыхлый черный налет. Выдержать скульптуру в закрытом помещении в течение 6—7 часов, после чего жесткой щетинной, медной или латунной щеткой или тампоном с порошком пемзы удалить выделившиеся белые и голубые соли. Повторить обработку и после выдержки произвести легкую ручную полировку поверхности сухой ветошью. Затем выдержать скульптуру в закрытом помещении десять-двенадцать дней.

 

  1. Отличительная особенность способа состоит в том, что зеленое вещество наружного слоя патины предварительно получают химическим способом в какой-либо емкости, а затем наносят на поверхность скульптуры кистью. Зеленое вещество патины состоит из-основного сульфата, нитрата или хлорида меди. Его получают воздействием щелочью на соответствующую нормальную медную соль. Для полной реакции; осаждения любой основной соли и для сцепления ее с основной на 1 моль нормальной соли требуется несколько больше 1,5 моля щелочи. Для получения сульфатного осадка можно брать такое соотношение компонентов: C11SO4-5H2O — 249 г/л, Fe2(S04)3—15 г/л, Ха ОН — 60 г/л; для получения азотнокислого осадка — Сu(NО3)2— 187 г/л, Fe2(S04>3— Ю г/л, NaОН — 80 г/л. Вводить в реакцию сульфат железа не обязательно, так как это делается только для придания осадку слегка желтоватого оттенка, который имеют и некоторые естественные патины. Каждый из компонентов растворить отдельно в воде комнатной температуры (соотношение 1:0, 1:0,4). К раствору медной соли при постоянном перемешивании с постоянной скоростью медленно добавить раствор щелочи. Эту операцию выполнить с помощью капельницы так, чтобы выпадение осадка основной соли при смешении одного литра раствора медной соли и соответствующего количества раствора щелочи закончилось примерно через 15 минут. К полученной водной взвеси основной соли прилить при постоянном перемешивании раствор сульфата железа. Сразу по окончании осаждения слить с осадка жидкость и промыть его три-четыре раза водой из расчета 10 литров воды на 1 литр осадка при каждой промывке. В исходные растворы можно добавить до 30 r/л какого-либо сахарида (желательно сукрозы — тростникового сахара). Это улучшает качество осадка и позволяет менее тщательно промывать его.

Подлежащую патинированию скульптуру предварительно нужно покрыть окисной пленкой по методике, описанной в способах 1—5. Затем заранее подготовленным зеленым осадком с помощью мягкой волосяной кисти нанести второй слой патины, который должен быть тонким и равномерным. При желании получить более плотное и толстое покрытие зеленый состав можно нанести несколько раз, но обязательно нужно тщательно просушить предыдущий слой (возможно использование горячего воздуха, но сушка должна происходить равномерно). Получать покрытия толще 20—25 микрон нежелательно, так как они склонны к растрескиванию и шелушению. По окончании обработки скульптуру нужно не менее месяца выдерживать на открытом воздухе для упрочнения патины и появления ее окончательной окраски. Более целесообразно производить патинирование после установки скульптуры на постоянном месте хранения (обязательно в сухую теплую погоду), что гарантирует невозможность повреждения патины при транспортировке. Качество патины существенно возрастает при длительном хранении скульптуры на открытом воздухе.

 

 

 

 

Таблица 2

Характеристика свойств искусственных патин

№/п.п Внешний вид патины  Светло-коричневая, равномерная, слегка просвечивает сплав Средняя  толщина,  мкм Число  слоев Состав Примеси промежуточных продуктов наружный реакций
внутренний внешний
1 Светло-коричневая, равномерная, слегка просвечивает сплав 8 1 Закись меди Нет
2 Золотисто-коричневая, равномерная, слабая побежалость, просвечивает сплав 8 » » »
2a Светло-коричневая, очень равномерная, слабо просвечивает сплав 4 » » »
26 Темно-коричневая, равномерная, непрозрачная 12 » » »
3 Черная, очень равномерная, непрозрачная 6 » » »
4 Шоколадно-коричневая, равномерная, непрозрачная 10 » » »
5 От светло- до темно-коричневой, очень равномерная, просвечивает сплав 10 » г~ » »
6 Зеленовато-голубая, слабый блеск, просвечивает внутренний коричневый слой 22 2 Закись меди Основной нитрат меди Есть
7 Голубая (на воздухе переходит в зеленую), непрозрачная, слабый блеск 24 » » Основной сульфат меди »
8 Малахитово-зеленая, матовая, непрозрачная 16 » » Основной хлорид меди »
9 От зеленого до голубого, неравномерная, непрозрачная, слабый блеск 20 » » Основной сульфат меди »
10 Темно-серая с оливковым оттенком, не вполне равномерная, непрозрачная 34 1—2 » Закись и нитрат меди »
11 Малахитово-зеленая, матовая, равномерная, непрозрачная 19 2 » Основной нитрат или сульфат меди Нет

 

 

Износостойкость Прочность при царапании хрупкость) Прочность при изгибе (эластичность), угол изгиба, градус Прочность сцепления с основой, угол изгиба Средний балл стойкости Для каких условий рекомендуется
абсолютная, цикл удельная, цикл/мкм начало растрескивания сплошное растрескивание
7 0,88 Сколов нет 48 56 3,13 Любые (превращается в естественную патину)
4 0,59 » 50 60 3,33 »
6 1,5 » 60 75 3,43 »
8 0,66 » 28 35 2,6 »
30 5 » 20 25 4,11 »
5 0,75 » 28 40 3,57 »
7 1,16 » 43 80 2,5  »
42 1,91 Сколы наружного слоя 35 45 90 3,33 Легкие и средние
24 1 Сколов нет 10 50 60 3,28 Любые
10 0,62 » нет данных нет данных нет данных 3,16 Легкие и средние (морские)
25 1,25 Сколы наружного слоя 15 35 75 3 Легкие и средние (промышленные)
6 0,17 » 20 27 25-35 3,5 Легкие
2-3 0,3-0,9 » 25 35 75-90 Любые

Калиш М.Патинирование бронзовой скульптуры// Советская скульптура 75/ М. Калиш, М.,1977 С 101-112

Творчество скульпторов «Бригады восьми»

В искусстве каждой эпохи существуют явления локальные, характерные именно для нее. Вместе с тем любой период дает свою версию разрешения общих, по существу вечных, проблем того или иного вида искусства, и тем самым открывает пути в будущее, перерастает узкие хронологические границы. Благодаря этому искусство каждого периода незримо связано не только с эпохами, непосредственно к нему примыкающими, но с достаточно удаленными. Каждый художник вынужден по- своему решать те же основные вопросы, что стояли перед его собратьями по профессии десятки и сотни лет назад. Именно поэтому, говоря о творчестве московских скульпторов в 30-е годы, следует попытаться понять, как эти художники, разрешая традиционные проблемы пластики, сумели в то же время воплотить свою эпоху.

По сравнению с предшествующим десятилетием — временем экспериментаторства, поиска, 30-е годы в большей степени были периодом обретения. Множество бурных рек в это время как бы сливаются, образуя два больших потока. От пламенных 20-х годов советская пластика наследует «звучащее» искусство, выражающее эпоху в символических героизированных образах. Умение мыслить обобщенными мону­ментальными категориями, органично присущее творчеству В. Мухиной, И. Шадра, Б. Королева, блестяще проявилось и в 30-е годы. Пластику этих лет невозможно представить без «Рабочего и колхозницы» В. Мухиной, «Юноши со звездой», «Девушки с факелом» И. Шадра. Эта линия была неотъемлема от эпохи 30-х годов с ее грандиозными переменами, с присущей ей атмосферой всеобщего энтузиазма и героики. Лучшие произведения этого плана были созданы в жанре монументальной пластики. Наряду с героикой в 30-е годы утверждается и иная, жанрово-бытовая линия, которая явилась в какой-то степени реакцией на романтический пафос, свойственный искусству предыдущего десятилетия. Новый герой (чаще всего это рабочий) предстает в конкретной бытовой ситуации, со всеми присущими ему индивидуальными чертами и даже с характерными атрибутами, подчеркивающими профессиональную принадлежность, род занятий изображенного. Таковы, например, «Металлург» Г. Мотовилова, «Машиностроитель» Л. Шервуда, «Осоавиахимовец» В. Синайского. В 30-е годы, как никогда ранее в советском искусстве, обнаруживается стремление не только показать действительность во всей ее документальной конкретности, но, главное, «высветить» облик конкретного человека, чьими руками совершаются невиданные преобразования. Не случайно В. Мухина в эти годы, стремясь создать образ нового человека-строителя, обращается к реальному прототипу, создает портрет архитектора Сергея Замкова.

В 30-е годы события в масштабе всей страны и жизнь отдельного человека, как трудовая, так и частная, неотделимы. Одно вытекает из другого, поэтому успех одного становится достоянием многих. Эту взаимосвязь прекрасно передал Г. Клуцис в плакате «Выполним план великих работ». Множество рук сливаются в одну гигантскую, и вместе с тем эта рука великана состоит из тысяч других. Художник тех лет, подобно строителю, стремится выйти из тесных границ своей мастерской, вступить в творческое соревнование. Его задача — сделать искусство достоянием многих людей. «Мы часто, начиная работу, увлекаясь, думаем в первую очередь о музейных залах. А надо думать о жизни вещи в реальном окружении людей, в их буднях, через дом, через сад, через улицу искусство найдет дорогу к сердцам людей», — писал И. Фрих-Хар. Ту же мысль высказывают В. Мухина, В. Фаворский. Вполне в духе времени было то, что с 1934 года группа московских художников в составе И. Ефимова, Г. Кепинова, И. Майкова, С. Лебедевой, В. Фаворского,

И. Слонима, А. Зеленского, М. Холодной, В. Бесперстовой и И. Фрих-Хара начинает регулярно работать на Конаковском фаянсовом заводе, создавая новые образцы скульптуры и предметов декоративно-прикладного искусства. Это начинание было важно в двух отношениях. С одной стороны, впервые московские скульпторы рабо­тали в непосредственном контакте с предприятием, с другой — обратились к такому эстетически емкому материалу, как фаянс. Для совместной работы художники объединились в «Бригаду восьми». Характерно уже само название этого художествен­ного союза, в котором подчеркивался именно производственный характер сотрудничества его членов. В «Бригаду» вошли Чайков, Лебедева, Фрих-Хар, Кепинов, Зе­ленский, Слоним, Фаворский, Мухина. Ефимов и Холодная, постоянно работавшие вместе с этими художниками, также по существу были ее членами. Период существования «Бригады» как определенного функционирующего союза не имел четких хронологических рамок. Входившие в него художники всю жизнь сохраняли близкие дружеские отношения. Однако наиболее тесное сотрудничество падает на 30-е годы. Именно в этот период ясно обозначилась близость их творческих взглядов. Между тем следует отметить, что для таких художников, как Фрих-Хар, Ефимов, Лебедева, Чайков, Фаворский, Кепинов, время совместной работы совпадает с творческой зре­лостью, тогда как Слоним, Зеленский, Холодная в те годы только начинали свой путь.

Что же объединяло художников «Бригады»? Прежде всего всем им было присуще стремление к универсализму. Многие из них с равным энтузиазмом работали как в малой и монументально декоративной пластике, так и в прикладном искусстве и в графике. Все виды изобразительного искусства являлись для них равнозначными, и один род творчества логически вытекал из другого. Не случайно идеи, возникающие в графике, воплощались в малой пластике и в монументально-декоративной скульптуре. Так, например, рисунки Лебедевой 30-х годов неотделимы от скульптурных этюдов, ибо в обоих видах творчества она решала одни и те же задачи. Еще более непосредственная связь графики и пластики обнаруживается в творчестве Ефимова. Из его рисунков, кажется, сама собой возникла «скульптурная графика» — сквозные металлические рельефы, явившиеся новой формой парковой скульптуры. Фаворскому работа над образцами посуды дала возможность соединить предметную форму с графикой, которая по своим пластическим качествам ничем не уступает его работам в полиграфии.

Другое важное качество, объединяющее художников в «Бригаду восьми» (исключая разве что Мухину), состояло в том, что они использовали простой бытовой сюжет, отказавшись как от романтического пафоса, так и от конструирования, характерного для искусства 20-х годов. Сюжетная обоснованность мотива присутствует почти во всех произведениях художников «Бригады». Так, Фрих-Харовский «Шашлычник» активно рекламирует свои товар, Чайковский «Парашютист» и «Мотоциклист» усиленно преодолевают стихии ветра и скорости, «укрощают» спортивные снаряды и даже Ефимовская «Кошка», ищущая опору на непослушном шаре, предстает в своеобразной жанровой ситуации. Надо сказать, что жанровое начало извечно присуще искусству скульптуры, в особенности мелкой пластике. Однако применительно к пластике XIX—XX веков подчас приходится говорить о жанровости не как о качестве, присущем какому-либо отдельно взятому произведению, а как о всеобщем процессе, захватывающем все виды скульптуры. Это, в частности, относится к произведениям светской пластики 50-х годов и конца XIX века. Безраздельное господство жанрово-бытового начала нередко приводит к чисто внешней описательности, одноплановости. В 30-е годы эта «болезнь» уже начинает проявляться — однако отнюдь не захватывает весь художественный процесс. Этот период отмечен довольно острым столкновением двух направлений. Усиливающемуся жанрово-повествовательному началу противостояла другая линия творчества, в которой особое значение приобретало собственно пластическое решение образа. Надо отметить, что сходный процесс, правда, уже на совершенно другом качественном уровне, происходит и в современной пластике. В 30-е годы такие художники, как Мухина, Шадр, Королев, Рындзюнская, Цаплин, Сандомирская и некоторые другие, удержали скульптуру от отступления на позиции облегченной повествовательности.

В той связи важно отметить и творческое кредо художников «Бригады восьми», сформулированное Зеленским: «Все элементы нами подчиняются основному — стремлению реалистически воплотить темы нашей действительности, реалистически, а не методом «натуралистического формализма». Мы против решения скульптурного замысла литературными средствами…». Используя сюжетный мотив, художники Бригады находили способ остаться на позициях собственно пластики, не впадать в описательность. И происходило это по той причине, что их интересовала не только чисто внешняя «наблюдаемая» ситуация, но, главное, связанная с ней внутренняя эмоциональная атмосфера. Показательна в этом смысле серия этюдов, исполненная Лебедевой. Большинство из них сюжетны. Изображенные люди (в данном случае конкретные натурщицы) либо заняты своим туалетом, либо музицируют — во всяком случае находятся в процессе какой-то деятельности.

Однако движение, жест здесь «непреднамеренны», не срежиссированы, а идут как бы изнутри, обусловлены внутренним состоянием модели и присущим ей складом характера.

Не только Лебедева, но почти все художники «Бригады» старались раскрыть значительность, неповторимую красоту повседневной жизни. Отметим кстати, что подобное качество присуще и творчеству некоторых современных скульпторов, в частности, Соколовой, Воскресенской. Своеобразная непреднамеренность, непосредственность видения, присущая многим скульпторам 30-х годов, очень точно укладывается в мироощущение эпохи, лишенной того, что сейчас принято называть концептуальностью, нарочитой рациональностью видения. Для творчества художников «Бригады восьми» характерно то, что между эмоциями, непосредственным жизненным впечатлением и воплощением их в пластический образ не стоял фильтр интеллектуального par мышления и поиска усложненной формы. В их работах нет и тени зашифрованности, двойственности истолкования, всего того, что часто встречается в сегодняшней пластике.

Чем привлекают нас скульптуры Фрих-Хара? Прежде всего своей душевной открытостью. Между тем, почти программное использование «простого», вроде бы незначительного сюжета имело глубокий внутренний смысл как один из путей передать атмосферу эпохи. Это важно отметить в связи с тем, что в 30-е годы нередко задача воплотить внутреннюю суть эпохи подменялась чисто внешним моментом — введением актуально современного атрибута. В особенности это проявилось в декора­тивной пластике, где различные предметы ничем не подкрепляли пластическую и образную идею произведения. Не случайно Мухина писала в те годы: «Мы должны передать идеалы нашего миросозерцания, образ человека свободной мысли и сво­бодного труда… Поэтому неверно искать образ в отбойных молотках и тому подобных аксессуарах… Образ есть синтез всего того вечного, что сохраняется как от отдельной личности, так и от данной общественной формации…».

Мироощущение нового свободного человека по-своему стремились передать все художники «Бригады». Оно есть и в произведениях Лебедевой, и в скульптурах Чайкова, посвященных спортивной тематике, и в декоративных панно Фрих-Хара, Зеленского, Слонима. Удивительный по своей ясности образ нашла Лебедева. Ей достаточно было посадить на ладонь девочке бабочку («Девочка с бабочкой»), и уже возникло представление о новом человеке, прекрасном и гармоничном, как окружающая природа.

Заметим, что в 30-е годы часто изображаются именно дети (А. Зеленский «Портрет дочери», С. Лебедева «Ваня Бруни», И. Фрих-Хар «Ваня Фаворский», «Андрюша с ложкой», В. Мухина «Портрет сына»). И это не случайно, ибо человек, только что вступающий в жизнь, несет в себе ту внутреннюю чистоту, которая противостоит злу, смерти и является залогом будущей, более гармоничной жизни.

Иное преломление получила современность в творчестве Чайкова. Его стихия — спорт, который еще в 20-е годы стал таким же знамением времени, как и грандиозные масштабы индустриального строительства. Всесоюзная спартакиада 1928 года, явившаяся значительным событием общественной жизни, нашла непосредственный отклик и в творчестве многих художников. Фотомонтажи Клуциса, полотна Пименова и Дейнеки сконцентрировали в себе как бы сам напряженный ритм спортив­ной борьбы. Увлекся физкультурной тематикой и Чайков. «Показать волю, дух человека в любом виде спорта, передать при этом максимум особенностей данного вида физкультуры и найти обобщенный образ нового человека — вот главная задача, которую я ставлю себе в этой области», — писал художник. Он создает «Мотоциклиста», «Парашютиста», «Планериста», «Волейбол» и, наконец, знаменитых «Футболистов». Когда мы смотрим на эти произведения, первое, что бросается в глаза, это то, что герои спортивной борьбы изображены в абсолютно найденном профессиональном движении, характерном именно для данного вида спорта. Несомненно, Чайков удивительно точно чувствует натуру. Но не менее важно и то, что художник стремится передать не изолированный момент движения, но сам процесс ею развития во времени. Точно так же понимала движение и Лебедева: «Как движение фигур, так и движение лиц — это переход из одного положения в другое. Движение — это отнюдь не положение и тем более не поза, — это состояние». Стремительно несущийся мотоциклист, яростно борющиеся за мяч футболисты Чанкова предстают в мгновенном движении, которое художник сумел точно зафиксировать. Так же неуловим момент, когда лебедевская девочка осторожно несет на руке трепещущую, готовую улететь бабочку, когда ныряет ефимовский дельфин и кошка находит опору на шаре.

И тут мы подходим к очень важному аспекту творчества, характерному для большинства художников «Бригады». А именно к тому, что натура берется в своем минутном бытии. Благодаря этому само творчество становится актом, предполагающим наличие яркой зрительной памяти, живого воображения. «Чрезвычайно важно воспитывать свою зрительную память, — пишет Ефимов. Далеко не все можно сработать с натуры (дельфина ныряющего, например) или найти подходящую натуру… Конечно, очень жадно впитываешь и ищешь наблюдений с натуры, хотя бы отраженных и фотографией. Но основной образ слагается из нажитого материала…». Необходимо уточнить, что мгновенное, развивающееся во времени движение, о котором идет речь, не является уникальным открытием художников 30-х годов. Бурную динамику, порыв открыли еще древнегреческие скульпторы. «Неистовая менада» Скопаса, «Ника Самофракийская», «Лаокоон»… Этот перечень могут продолжить и произведения, созданные в другие эпохи. Как правило, активное движение в скульптуре выражало либо определенную символическую идею, либо было связано с передачей драматической ситуации, коллизии. Именно в этих двух различных ипостасях мотив бурного движения прекрасно использовала Мухина в знаменитых «Рабочем и колхознице» и «Икаре». Произведения же Лебедевой, Майкова, Ефимова раскрывают иной аспект мгновенного движения, связанный прежде всего с желанием точно и ярко передать непосредственные впечатления от натуры, «трепет жизни», как выражался Ефимов. Он же задумался о праве скульптуры иметь реальное движение. Своих дельфинов для фонтана Юга в Химках он задумал вращающимися, плавающими на стеклянных шарах-волнах. Идея мобильности возникла у Ефимова в связи с его театральными постановками, где куклы обретали функции движущейся скульптуры. Важно отметить, что художник основывался на древней традиции народного искусства: петрушечного и вертепного театра, движущейся игрушки богородских резчиков. Традиции введения реального движения не потеряли своего значения и в сегодняшней скульптуре. Примеры этого можно найти в творчестве Александрова, Свинина, Митлянского. Используя элементы динамики, игры, зрелищности, Ефимов старался расширить возможности декоративной пластики. Более того, он создал совершенно новый тип парковой скульптуры сквозные рельефы -своеобразные рисунки в воздухе. Металлические сквозные рельефы ведут свою родословную от графики контурное изображение как бы отделяется от плоскости листа и его место занимает реальная среда. Окружающее пространство, пейзаж входят внутрь произведения, и сама природа становится как бы соавтором художника, активно участвует в создании образа.

Поиск нестандартных форм декоративной пластики это знаменательное явление искусства 30-х годов. Связано оно было с более широкой задачей благоустроить, сделать удобной, соразмерной человеку среду социалистического города. О Москве, встречающей жителя кольцами цветущих парков, прохладой водных струй фонтанов, мечтают Мухина, Шадр. Возникает и совершенно новое представление о де­коративной пластике. Гак, Шадр высказывает фантастическую мысль о возможности создания скульптуры из плавучих льдин в северных широтах, подводной скульптуры, отражающей жизнь еще почти не известного нам мира. Свою романтическую версию дает и Фрих-Хар. Его фонтан «Мальчик с голубем» можно было бы, продолжив терминологию Шадра, назвать воздушной скульптурой — столь живо передано в ней ощущение неба, простора, цвета.

В 30-е годы небо стало своеобразным символом романтической устремленности, символом будущего: «Летатлин», дирижабли и самолеты в картинах Лабаса и Дейнеки. Человек покорял пространство стратосферы, глубины морей, просторы Арктики. «Эпроновец» Мухиной, «Дельтопланерист» и «Парашютист» Чайкова — это образы, которые не только показывают конкретные «приметы времени», но, главное, выражают новое ощущение мира, границы которого значительно раздвинулись.

Мир, который создают московские скульпторы, радостен, ярок, расцвечен солнечными красками. «Красочному моменту в скульптуре мы также придаем большое значение», — писал Зеленский. Действительно, невозможно представить творчество Фрих-Хара, Ефимова, Чайкова, Холодной вне стихии цвета. Что же определяет их своеобразие в этой области? Издавна в пластике существуют два пути соединения формы и цвета. Один из них, характерный в основном для скульптуры средневековья и Нового времени, заключается в том, что цвет несет изобразительную функцию, привязывается к конкретному предмету, как бы «раскрашивает» его. Иной принцип характеризует пластику Древнего Египта и Греции. Здесь цвет не столько иллюстрирует, сколько получает собственное пластическое и ритмическое содержание. Именно эта вторая линия получает заметное развитие в скульптуре XX века. Большую роль сыграли новейшие течения, такие как фовизм, кубизм, разделившие форму и цвет. Результаты этого проявились в определенной степени и в пластике. Однако не следует думать, что подобная эмансипация разрушила вековое сотрудничество цвета и объема, наоборот, она создала новую основу для их взаимодействия. Убедительный пример тому — декоративная пластика Леже.

В связи с этим становится более понятна позиция художников «Бригады восьми». Можно сказать, что в их творчестве находят выражение обе классические линии использования цвета. Так, Чайков, Холодная и, в определенной степени, Фрих-Хар склонялись к непосредственному, «иллюстративному» соединению объема и цвета. Наоборот, Ефимов в большей степени ощущал цвет как вполне самостоятельный элемент, связанный не с какой-либо отдельной деталью изображения, а с формой в целом. У Ефимова цвет всегда неожидан. Действительно, трудно себе представить розовую кошку или розово-голубого леопарда, рожденных его яркой фантазией. Ефимов не просто «раскрывает» произведение, но стремится совместить скульптуру и графику, изображение и абстрактный орнамент. В таких вещах, как «Зебра», «Леопард», «Кошка», он, используя традиции народного искусства, дополняет форму цветным узором — орнаментом. «Особенную ценность имеет разрешение задач, связывающих цвет с объемом, — писал художник. — Тут эти две силы не только слагаются, но как бы помножаются… Кроме того, участие в скульптуре цвета и тематически имеет иногда решающее значение».

Возможность тематического участия цвета необыкновенно своеобразно используется Фрих-Харом. В «Старом городе», «Шашлычнике-узбеке», «Грузинском шашлычнике» с помощью цвета ему удалось живо передать атмосферу красочного восточного города с шумными базарами, лавками торговцев и ремесленников, их своеобразный национальный колорит. Скульптура «Старый город» интересна и тем, что здесь цвет передает и характер определенной географической местности — жаркого Востока с пронзительно-белым солнцем, властно стирающим все полутона и контрастно делящим мир на светлое и темное.

Сегодня эта, условно говоря, пейзажно-географическая цветовая концепция находит воплощение в керамике Белашова и Малолеткова. В скульптурах Белашова умелое использование сине-белых тонов создает представление о холодном однотонном, но по-своему прекрасном северном пейзаже. Удивительно точный образ природы Индии нашел Малолетков — желто-коричневая гамма, побуревшая, растрескавшаяся, опа­ленная солнцем земля.

Говоря об использовании цвета в сегодняшней пластике, стоит заметить, что большинство московских скульпторов стремятся прежде всего подчеркнуть его пластические и ритмические качества. Красочное пятно свободно ложится на форму, не связываясь с конкретными деталями. Так используют цвет Пологова, Соколова, Житкова, Блюмель. Сегодняшних художников, так же как в свое время Фрих-Хара, Ефимова, Чайкова, Зеленского, привлекают декоративные возможности цвета. Однако не стоит искать здесь прямых аналогий. Ведь любая попытка проследить развитие по чисто формальному признаку сужает само понятие традиции.

Московская скульптура 70—80-х годов, взятая в целом, — это безусловно нечто принципиально иное, чем пластика 30-х. Произведения сегодняшних скульпторов стали гораздо сложнее, многозначнее. И тем не менее связь двух этапов существует. Она отнюдь не в прямом продолжении каких-либо конкретных традиций, она более опосредованная, глубинная.

Без пластики 30-х невозможно составить сколько-нибудь полную картину истории советского искусства. Творчество скульпторов «Бригады восьми» предстает как определенный этап, звено в непрерывно изменяющемся художественном процессе.

Их произведения не канули во времени, подобно многим другим, созданным в те же годы. Жизненность этого искусства объясняется прежде всего его искренностью, увлеченностью, острым чувством современности и живым творческим претворением художественного наследия. В отличие от некоторых современных художников, про­изведения которых порой прямо указывают на адрес истоков их творчества, скульпторы «Бригады», знавшие искусство разных эпох, тем не менее отнюдь не равнялись на готовые образцы. Знание мирового искусства было той основой, которая помогла сформулировать их собственную художественную концепцию. Главным же в их творчестве всегда оставалось стремление выразить мироощущение современности, воплотить ту радость жизни, о которой говорила Мухина.

Орлов С. Творчество художников «Бригады восьми»// Советская скульптура/ С.Орлов, М.,1984 С.170-179

Скульптор Давид Якерсон

Скульптор Давид Аронович Якерсон работал в разных жанрах и разных материалах, но наиболее яркие свершения ждали его в области деревянной скульптуры; сохранившиеся работы позволяют говорить о его своеобразном даровании. В 20-30е годы Якерсон был видной фигурой среди московских мастеров. Его творческая биография, тем не менее, малоизвестна, хотя заслуживает внимания историков советского искусства.

Д. Якерсон родился 27 марта 1896 года в городе Витебске. Напомним, что Витебск и его окрестности в конце XIX — начале XX века стали родиной целой плеяды ху­дожников, вошедших как в отечественную, так и мировую историю искусства. «Крестным отцом» всех витебских талантов был Юрин Моисеевич Пэн, живописец академической выучки, педагог «милостью божьей». Первые шаги в искусстве Д. Якерсон сделал под его руководством, а определившаяся склонность к скульптуре заставила юношу продолжить обучение на строительном факультете Рижского политехнического института, дававшем и художественное образование. В годы первой мировой войны часть института находилась в Москве, и Д. Якерсон проучился здесь до 1918 года. О его первых педагогах в области скульптуры говорить трудно, скорее всего, он постигал все на своем собственном опыте. Наиболее ранние работы, сохранившиеся лишь на фотографиях, датируются 1916—1917 годами; это камерные портретные бюсты родных и близких, выполненные в глине. В меру психологичные, они говорят об успешном овладении господствующими — в данном случае импрессиони­стическими— приемами в скульптуре. Входя в Московский союз скульпторов-художников, Д. Якерсон с XXIV выставки картин и скульптуры Московского товарищества художников начинает участвовать в московских выставках.

С начала 1919 года жизнь Д. Якерсона снова тесно связана с Витебском. Он стано­вится «инструктором Педагогической секции при Витебском подотделе Изобрази­тельных искусств отдела Народного образования», поступив под начало «губерн­ского Уполномоченного по делам искусств и заведующего подотделом» М. Шагала — самого знаменитого уроженца Витебска. М. Шагал с поразительной энергией разворачивает деятельность вверенного ему А. Луначарским «подотдела». С ноября 1918 года начинает работать Витебское народное художественное училище, устраи­ваются выставки, диспуты, к годовщинам революции и праздникам. 1 мая Витебск украшается панно и росписями. Д. Якерсон наряду с другими местными и приезжими художниками создает эскизы и проекты декоративного убранства города — завизированные Шагалом, они хранятся ныне в семье скульптора.

В силу сложившихся условий — отдаленности от линии фронта, привлечения значительных художественных сил в город — в Витебске очень активно претворяется в жизнь ленинский план монументальной пропаганды. Из скульпторов в городе в это время живет и работает латышский мастер Я. Тильберг, развертывается деятельность А. Бразера. Но именно Д. Якерсону принадлежит наибольшее количество монументов, поставленных в Витебске и его окрестностях. В мае—июне 1919 года он командируется в Полоцк для установки там памятника Карлу Марксу, в июне этого же года ставит бюст Карла Маркса в Невеле, в местечке Яновичи в июле делает памятник революционеру Горнфункелю. В 1920 году в Витебске Якерсон создает два монумента: памятник Карлу Марксу быв. Дворянском саду и памятник Карлу Либкнехту в саду «Липки». В книге И. Елатомцевой «Монументальная летопись эпохи» дана характеристика этих несохранившихся монументов: «Работы Д. Якерсона удивляли масштабами. Оба бюста размерами более двух натуральных величин были выполнены из цемента, что по тем временам являлось событием в практике скульптуры, потому что нехватка профессиональных формовщиков лишала исполнителей возможности переводить свои работы даже в гипс. Секрет Д. Якерсона был несложным: он не отливал бюсты, а вырезал их из полузатвердевшей массы цемента, поэтому формы скульптуры как нельзя лучше соответствовали технике исполнения».

На смену импрессионистической лепке приходит овладение приемами ваяния. Скульптор работает в кубистической манере: граненость формы обусловливает большую обобщенность. Д. Якерсон приобретает умение немногими планами дать объем головы, организовать крупные массы. Используя кубистическую геометризацию и ту же технику «ваяния» из цемента, молодой художник исполняет портретные бюсты сестры — Ф. Якерсон, друзей: И. Байтина, С. Гриус. Интересно, что в некоторые ранние работы Якерсон вводит цвет: так, раскрашены кубистические бюсты и статуэтки (гипс), находящиеся ныне в семье скульптора.

В 1919 году Д. Якерсон становится руководителем-профессором скульптурной мастерской в Витебской народной художественной школе, заменив ушедшего Я. Тильберга. Как известно, в это время Витебск превращается в арену деятельности К. Малевича и его сподвижников — молодой скульптор также попадает под его влияние.

Д. Якерсон и ученики его мастерской создают целый ряд «супрематических» скульптур, представлявших собой взаимодействие кубов, пирамид, параллелепипедов. Однако Д. Якерсон быстро понимает ограниченность и скорую исчерпываемость этих путей в станковой скульптуре и отказывается от них.

В 1921 году скульптор был командирован на несколько недель в Ставрополь для установки памятника Якову Свердлову. Вскоре Д. Якерсон переезжает в Москву и начинает заниматься во Вхутемасе. Сюда он пришел со своим собственным, очень значительным опытом, добытым самостоятельным трудом. Поэтому обучение в мастерских продолжалось менее года — оно завершило ранний, насыщенный и плодотворный период его творчества.

В Москве Д. Якерсон становится экспонентом ОРС с начала его образования, с 1926 года. Общество русских скульпторов объединило лучшие скульптурные силы в советском искусстве. Деятельность его еще ждет своего подробного исследования, но главные черты ее выделяются рельефно, подчеркивая громадные изменения в русской скульптуре, ее «новый статус». Прежде всего, это обретение скульптурой гражданственного звучания; устремление к монументальной форме; становление реалисти­ческих концепции в создании цельного синтетического образа; отказ от формалистических крайностей и возврат к изобразительности; тематическое и жанровое разнообразие, обусловленное «социальным заказом».

Внутренние установки Д. Якерсона в главном совпадают с установками общества; творчество же молодого мастера отвечает качественным критериям московской группы скульпторов; в 1930 году он избирается членом ОРС.

На третьей выставке ОРС в 1929 году Д. Якерсон демонстрирует две деревянные головы — «Тунгус» и «Монголка» («Спящая монголка»). Эти работы показатель­ны для целого пласта советской скульптуры.

Д. Якерсон в 20-е годы тесно сотрудничает с Государственным центральным музеем народоведения, исполняя для него экспонаты, изображающие представителя той или иной этнографической группы. Этот факт биографии скульптора накладывается на большое явление в общественной и художественной жизни. Интерес к национальной специфике облика и уклада населявших страну народностей приобретает широкое распространение; выставка АХРР 1926 года «Жизнь и быт народов СССР» (Д. Якер­сон участвует в ней) выявляет и закрепляет этот интерес. Оценивая новизну явления, особенно заметную в скульптуре, А. Эфрос писал: «Туркмены, негры, узбеки, монголы, буряты, китайцы, якуты, — как часто встречаешь теперь среди скульптур их облики и с каким новым чувством они переданы. Нет ничего консервативнее представления о красоте, а здесь эта косность разрушена. Есть какая-то вдумчивая нежность в пальцах наших скульпторов, когда они воспроизводят черты других народностей. Это не экзотика, не «чужак», не «урод», не «загадка», это — подлинное понимание иных закономерностей прекрасного и влечения к ним».

Рожденное Октябрем новое отношение к разным национальностям сопрягается в данном явлении и с определенной художественной традицией. В ней нашло преломление свойственное европейскому и русскому искусству новейшего времени увлечение архаикой и примитивом как формой жизни, близкой к природе. Струя архаиз­ма очень сильна в скульптуре XX века, и многие советские мастера отдали ей дань увлечения в 20-е—начале 30-х годов. В изображениях «неканонической красоты» лиц других рас скульптурная форма получала как бы натурную оправданность своему экспрессионистическому заострению, обретению подчас гротескной выразительности. Примечательная особенность — подавляющее большинство этих работ исполнено в дереве: его пластические свойства хорошо отвечали устремлению к устойчивому лапидарному объему, упрощенности массивной формы, простейшему силуэту.

«Тунгус» и «Монголка» — одни из первых работ Д. Якерсона в этом жанре скульп­туры. Впоследствии к ним присоединятся произведения: «Монгол», «Якут», «Каюр», «Кавказский еврей», «Белорусский еврей», «Абиссинка» и другие. Вырубит скульптор и несколько голов «Борцов» — не имеющие сочной «этнографической» выразитель­ности предыдущих вещей, они обнаруживают тем не менее сходство с ними в перво­бытной мощи массивных цельных объемов.

Д. Якерсон стал, пожалуй, единственным продолжателем своеобразной — «фак­турной» — линии в деревянной скульптуре, начатой С. Коненковым, первым вы­явившим своеобразие дерева как материала со своей собственной органической «биографией».

Д. Якерсона отличало столь же тонкое понимание «индивидуальности» и скрытого в материале единственно возможного образа. Скульптор всегда резал свои работы от начала до конца сам, не прибегая к помощи профессиональных резчиков. Его «диалог» с деревом отличался чуткой реакцией на органические особенности именно этого кряжа или чурбака, при всем том мастеру счастливо удавалось избегать опас­ности пойти на поводу у материала. «Монголка» вызывает восхищение удивительной «симфонической оркестровкой» образа, в создании которого виртуозно используется не только сердцевина березового ствола, но и его кора, и подкорковый слой. Из липы вырублена идолообразная «Ненка с веслом»; ее пропорции — маленькая голов­ка с полированным личиком и оплывающее книзу тяжеловесное туловище — указывают на ее происхождение от первобытных каменных баб.

Одной из характернейших черт якерсоновской деревянной скульптуры становится живописность, разнообразие фактур, их игра: природная — там, где художник использует все слои дерева, рукотворная — там, где он противопоставляет отшлифованным поверхностям другие, взбугренные инструментами.

Нужно сказать, что дерево сделалось для Д. Якерсона совершенно необходимым материалом в скульптуре — в этом убеждает сравнение двух портретов реальных лиц, обладавших столь дорогой художнику выразительностью монголоидных черт. Портреты Джамбула и И. К- Вылка-Тыко — ненецкого художника-самоучки были сделаны Д. Якерсоном с натуры. Оба они были сначала вылеплены. Казахского акына скульптор вырубил впоследствии в дереве — и «Джамбул», сохранив свою портрет — ность, приобрел необходимую меру обобщенности, стал собирательным образом национального поэта. Портрет же Тыко Вылко (гипс) сугубо индивидуален и до­носит до нас прежде всего его характерный облик.

Монументализированный архаический язык «голов» и «фигур» по-иному звучит в якерсоновских скульптурах «пугачевской» темы. Образы стихийных революционеров-бунтарей — Стеньки Разина, Емельяна Пугачева и их соратников — в дореволюционном искусстве были достоянием неофициального народного фольклора. План монументальной пропаганды ввел этих предтеч революции в изобразительное искусство; их иконография особенно обширной становится в послереволюционное двадцатилетие (напомним некоторые работы: «Стенька Разин с дружиной», 1919, С. Ко­ненков; «Пугачевский бунт», 1921, И. Рахманов; «Пугачев», 1926—1927, И. Фрих- Хар; «Степан Разин», 1927, Б. Сандомирская, и другие). Д. Якерсон создает своего «Пугачева» в 1933 году. Почти двухметровая скульптура изображает в полный рост связанного, пленного мятежника. Пугачев «закован» в объем ствола, и только вызывающее движение головы с искаженными гневом чертами лица выявляет мощное внутреннее напряжение. «Столпообразность» скульптуры, ее нерасчлененная массив­ность придают ей монументальную значимость.

Через пять лет, в 1938 году, создавая декоративное убранство для павильона Башкирии на ВСХВ, Д. Якерсон вырубает изображение сподвижника Пугачева, национального башкирского героя Салавата Юлаева. В этой работе фокусируются все оригинальные черты деревянной скульптуры мастера. Он использует древнюю традиционную форму памятного знака — герму на столбе. Но эта композиция преображается в современный монумент, обладающий убедительной пластической метафоричностью. Липа, из которой вырезана скульптура, после специальных поисков была привезена из Башкирии. Столб-ствол оставлен скульптором неошкуренным, со всеми «нажитыми» наплывами и наростами; его естественный наклон «очеловечивается», превращается как бы в движение несломленного Салавата. Д. Якерсон умело сочетает условность постамента-дерева и «естественность» увенчивающей его гермы героя, развернув горельефную, почти круглую голову башкирского поэта-бунтаря в профиль на фоне продолжающегося за ней ствола. Скульптура приобретает символическое звучание, ее «почвенный» герой, Салават, становится в полном смысле порождением родной земли.

Само обыгрывание скульптором разнообразных фактур дерева в его «головах» обладало определенной цветоносностью. В монументально-декоративных работах Д. Якерсон, опираясь на древнюю традицию раскраски архаической скульптуры, открыто вводит цвет. Полностью раскрашена скульптура «Музыка»: звучный насыщенный цвет усиливает декоративную элегичность фигурки девочки-узбечки, держащей в руках национальный инструмент, кяманчу; слитное перетекание объемов, плавный ритм контуров обусловливают музыкальный лирический строй деревянного изваяния.

Мастерство Д. Якерсона-«деревянщика» было общепризнанным. В 1935 году он участвовал в «Выставке скульптуры в дереве» вместе с Н. Абакумцевым, В. Ватагиным, И. Ефимовым, А. Кардашовым, Ю. Кун, Б. Сандомирской, С. Чураковым. Помимо деревянных голов скульптор экспонировал на выставке несколько работ, тесно связанных с проблемами взаимодействия архитектуры и изобразительных искусств, горячо дебатировавшихся в это время. Характерно высказывание Д. Якерсона: «Благодаря своим конструктивным свойствам дерево может одновременно служить архитектурным элементом, колонной, пилястром и капителью. В этой области мною сделан ряд опытов-работ, где, сохраняя в колонне ее конструктивные свойства я даю на ее поверхности ряд решений в виде барельефа, горельефа и контррельефа. Эти своеобразные «опыты-работы» Д. Якерсона представляют собой округлые «архитектурные» опоры со скульптурной обработкой поверхности. В основе изображений лежит позитура «атлантов» и «кариатид» — это фигуры со вздетыми руками призванные как бы принять тяжесть несомой конструкции. Сюжетно же в старую формулу вкладывается новое содержание — на двух мощных «пилонах» изображены, например, сплавщики леса. Несколько круглых стволов украшены по периметру изображениями обнаженных «кариатид» — именно здесь скульптор использует горельеф, барельеф и контррельеф, вводит подцветку фона и раскраску фигур. Небольшая высота «колонн» указывает на лабораторный характер произведений, обнаруживая волновавшие мастера проблемы синтеза.

К неосуществленным работам архитектурного порядка относится разработанный Д. Якерсоном и М. Рындзюнской проект барельефа над входом в Театр киноактера. Интересом к «архитектурному бытию» своих вещей было продиктовано и обра­щение скульптора к декоративной керамике, где он создал цветные поливные барельефы, а также плитки с врезанными типажными «портретами» горцев и горянок.

В деревянной же скульптуре творчество Д. Якерсона претерпевает обусловленную временем эволюцию. Много и пристрастно критикуемый за эстетизацию «сучков и задоринок», художник постепенно отказывается от следования «органическим причудам» дерева, оставляя за ним в конце концов лишь пластические свойства. В годы войны в своей московской мастерской Д. Якерсон вырезает еще несколько скульптур (среди них «Александр Невский» и трехфигурная группа «Замученный сын»), черты натуралистичности в них нарастают.

Необходимо сказать еще об одной стороне дарования скульптора. Он был в высшей степени наделен изобретательским талантом, способностями усовершенствования технических средств. В годы юности, как мы видели, он придумал свой способ «ваяния» из полузатвердевшего цемента. Для экспонатов Музея народоведения изобрел небьющуюся мастику; впоследствии с большим энтузиазмом разрабатывал вместе с Б. Саидомирской состав, предохраняющий дерево от атмосферных влияний и придающий ему огнеупорность. Эта техническая одаренность нашла весьма неожиданное претворение и в скульптурном творчестве — в 1932 году Д. Якерсон создает проект монумента «Запуск ракеты» — несколько наивную и многословную композицию из фигур и конструкций, но интересную, однако, предвидением будущего.

Д. Якерсон скоропостижно скончался в Москве 28 апреля 1947 года. Монументальные его работы не пережили войны, след других, закупленных в государственные собрания, также затерялся в военные годы. В московской мастерской художника бережно сохраняются его вдовой несколько десятков скульптур. Лучшие из произведений этого талантливого мастера могли бы украсить любую музейную экспозицию.

Шатских А. Деревянная скульптура Д.А.Якерсона// Советская скульптура/ А.Шатских, М.,1984 С.160-169

Скульптор Михаил Грицюк

На рубеже 1950—1960-х годов в советской скульптуре происходило как бы подведение итогов длительного стилеобразующего процесса. Постепенно проявлялись и совершенно новые тенденции. Композиционно-пластический канон, господствовавший в скульптуре предшествующего периода, начал разрушаться. Скульпторы шли вглубь, пробиваясь сквозь «каноническую» форму к живым истокам современных мыслей, идей, чувств. Да и сама форма постепенно теряла жесткость, «прямизна» единственного течения превращалась в широкую дельту, творчество разных мастеров стало многими руслами «впадать» в единое «море» социалистического искусства. Преодоление инерции пластического мышления, особенно отчетливо, пожалуй, выраженной в украинской скульптуре, еще только начиналось, когда в ней возник «феномен Грицюка». На первых порах творчество его показалось многим вовсе чужеродным, вроде бы даже демонстративно-эпатажным. В украинском ваянии в то время, наряду с В. Бородаем, А. Белостоцким, А. Ковалевым, Г. Кальченко, В. Знобой, В. Полоником, А. Скобликовым и другими, работающими в добротно реалистической, традиционной манере, уже в полную силу проявили свои яркие, расшатывающие или вовсе отрицающие канон индивидуальности Б. Довгань, В. Клоков, И. Коломиец, Э. Мысько, О. Рапай-Маркиш, Н. Рапай, В. Шатух, Н. Ясиненко; наметились выходы в некий новый тип пластики у Н. Дерегус, Г. Мохринской, В. Миненко, Ю. Синькевича, А. Фуженко… Совсем по-новому, с удивительной внутренней свободой стал работать такой мастер старшего поколения, как Я. Ражба.
И все-таки то, что в середине 60-х годов показал Михаил Грицюк, было чем-то непривычно новым и смелым.
Но ничего «демонстративно-эпатажного» в его творчестве не было и в помине. Главное в «феномене Грицюка» как раз и заключалось в том, что скульптор был предельно искренен и естествен.
Его творчество далеко не однозначно по характеру, оно представляет собой сложный сплав, в котором уже не различить составляющих: усвоенных под влиянием учителя приемов, отраженного «эха» других мастеров, некоторых утвердившихся традиций, а также новаций, подсказанных временем.
Он был не только талантливым скульптором, но и незаурядной личностью, благородно-великодушной, жизнелюбивой, широко распахнутой для всех, кто приходил к нему с чистыми помыслами. И в то же время мужественно таящей одиночество страдания. Был он смертельно болен много лет и знал об этом. Да и судьба его сложилась необычно: оторванный от привычных условий детства и юности, он, в сущности уже взрослым человеком, стал сначала школьником, а потом студентом художественного вуза, на ходу вынужден был менять уже сложившиеся жизненные стереотипы.
Умер Михаил Грицюк в 1979 году, не дожив полутора месяцев до своего 50-летия. Но успел он много. Его творческая активность была феноменальной. И созданный нм пластический мир ни с каким другим не спутаешь.
Был он украинцем, но родился в Польше, а в семилетием возрасте очутился в Аргентине, куда эмигрировали его родители. В Буэнос-Айресе учился в художественной школе, по профилю — декоративно-прикладной. И был он уже взрослым 27-летним человеком, когда в 1956 году стал ходить в 11-й класс Киевской художественной школы.
На советской земле М. Грицюк быстро приобрел друзей. Двое из них — Ю. Синькевичем, с которым он учился в школе и институте, и А. Фуженко — тоже сокурсник — стали его соавторами; вместе с ними он победил в конкурсе на памятник Т. Г. Шевченко для Москвы, с ними провел год в Москве, работая над памятником. Вместе с Ю. Синькевичем (А. Фуженко творчески обособился от друзей, хотя продолжал поддерживать с ними товарищеские отношения) поставил несколько памятников. Все монументальные произведения выполнены ими совместно. Связывала их тесная дружба, и работали они всегда рядом: сначала в одной мастерской, потом в соседних. «Когда я говорю, что эти художники работают вместе, то имею в виду не одно лишь их коллективное авторство, но жизнь в творчестве рядом, в ощущении товарищеского локтя, сердца, в созвучиях вкуса, художественных устремлений». М. Грицюка глубоко волновали проблемы развития советского искусства; ходил на выставки, много читал, яростно спорил…
Но, в силу ли своеобразия таланта, в силу ли жизненных обстоятельств или и того и другого вместе, творчество его до самого конца сохранило печать особой самобытности. В частности, обращало на себя внимание куда более «вольное», чем это мы обычно наблюдаем в советской скульптуре, оперирование формой: когда анатомия не более как точка отсчета, точка опоры, абстрактная норма, которая в лепке М. Гринюка (во всяком случае в наиболее характерных для него работах) выполняет роль того, что в математике называют пределом — в зависимости от идейно¬-эмоциональной задачи мастер лишь в большей или меньшей степени приближается к нему (точнее— удаляется от него), никогда полностью не отождествляя с ним конкретную форму своих произведений. У М. Грицюка корреляция между идейно- эмоциональной задачей, с одной стороны, степенью и характером отклонения от анатомической нормы — с другой, отчетлива и принципиальна, перерастает в ярко выраженную пластическую «тропность», в пластику метафор, для украинской скульптуры нехарактерную и непривычную.
Он закончил Киевский художественный институт по мастерской М. Лысенко — мастера очень типичного для советской скульптуры предвоенного и первых послевоенных десятилетий, наделенного яркой индивидуальностью, автора скульптур строго реалистических и в то же время темпераментно-экспрессивных. Эти качества учитель сумел привить большинству своих учеников. Присущи они и творчеству М. Гринюка. Но как разительно отличаются его работы от работ, например, В. Знобы — самого «экспрессивного» из учеников М. Лысенко. Творчество М. Грицюка имеет совсем иную пластическую подоснову.
Прошлое десятилетие было ознаменовано появлением нового — ставшего отчасти модой подхода к построению скульптуры. Композиция часто превращалась в застывшую мизансцену, постамент — в сценическую площадку, герои — в актеров, застывающих «живыми картинами» в нужных автору положениях. Как правило, автор избирал мизансцену для своей задачи наиболее содержательную, позу «актера», его жест — наиболее подобающими моменту и достигал порой определенного эффекта. Однако такая скульптура нередко все-таки оставалась своеобразной игрой в «замри»: легко угадывается пред- и последействие, как переходный момент от первого ко второму. «Мизансценическая» скульптура не акумулятивна (употребим этот термин, обозначающий «суммирование действия») — в этом ее слабость, ее «антискульптурность», хотя и ей, при определенном уровне мастерства, нельзя отказать в эстетической действенности, а некоторые мастера (например, О. Комов) умеют сделать даже «мизансценический» образ кумулятивным. Кумуляция умножает количество смысловых измерений, делает образ многозначным. Произведение при этом выходит на тот уровень содержательности, когда оно начинает жить, то есть приобретает как бы способность менять свое состояние, свое содержание в зависимости от характера, настроения, возраста, культурного уровня зрителя. Эта многозначность, а следовательно, «изменчивость» состояния (мнимая и тем не менее реальная) в высокой степени присуща работам М. Грицюка.
Продолжим важное для нас сопоставление двух типов экспрессий — в творчестве В. Знобы и творчестве М. Грицюка. В. Зноба не боится динамических гипербол — порыв его скульптур, как правило, за пределами человеческих возможностей; выраженный полноценными пластическими средствами, он вполне выполняет свою идейно-эмоциональную задачу. Но пластическое умножение усилия носит здесь чисто количественный характер. В. Знобе иной характер экспрессии и не нужен, поскольку она у него повествовательна. Такова принципиальная особенность пластики В. Знобы—мастера зрелого, с вполне сформировавшейся индивидуальностью.
В жестах, положениях, поворотах скульптур М. Грицюка, тоже очень экспрессивных, почти ничего нет от рассказа, от развертывания действия во времени — это сжатый до предела, до почти полной дематериализации скульптуры комок чувств. Каждая такая скульптура — вся во внутреннем деянии, а жест, поворот — лишь его выразительный, эмоционально наполненный, но очень скупой знак — знак, накопивший в себе всю длящуюся силу эмоционального состояния. Иными словами, все то, что человек может испытать на протяжении часов, даже дней, месяцев, годов, — все его внутренние усилия, направленные к определенной цели, выражены тут в едином движении, до предела спрессованы.
Эта «определенность» относится не только к отдельным произведениям Грицюка, но и ко всему его творчеству в целом.
Все его самостоятельное творчество уместилось в полтора десятилетия. В это трудно поверить не только из-за количества выполненных работ, но и учитывая разнообразие сделанного.
То, что у другого выстроилось бы в хронологической последовательности, у М. Грицюка как бы наслоилось одно на другое.
Однажды, рассказывая по просьбе автора этой статьи о своих творческих установках, М. Грицюк говорил: «Наше кредо: человеческую фигуру надо трактовать широко, превращать ее в пластическую архитектуру».
В ряде случаев в творчестве М. Грицюка этот принцип осуществлялся не только строго и последовательно, но и вполне традиционно, со всей возможной наглядностью; даже в самых «грицюковских» по характеру вещах он проводился неукоснительно, хотя н чисто интуитивно (что не мешало ему основываться на вполне про¬фессиональном расчете). Однако «архитектурность» (а точнее — архитектоничность) скульптур Грицюка — особого рода: его скульптуры похожи на деревья, на разные деревья, в зависимости от воплощаемого характера, идейно-психологической задачи. Возьмите любое дерево: форма его вроде бы хаотична, случайна. Ни одно точно не повторит формы другого. И в то же время она строго закономерна и органична, строго специфична для каждой породы. У каждой породы свой «стиль», свой ритмический рисунок, бесконечно разнообразный, никогда не повторяющийся и все-таки характерный именно для данной породы.
«Антон Ведель» («Скрипач») и «Пабло Казальс» («Виолончелист») (1973) компо¬зиционно совершенно непохожи. Но в широком взмахе преувеличенно больших, длинных, слоимо нижние разлапистые нет ни старого ииора, рук скрипача живет гот же органичный «биоритм», что и смело перфорированной, как бы лишенной композиционного стержни как лишен его жилистый карагач композиции «Виолончелиста». Эти скульптуры, как и большинство других, растут подобно деревьям, подчиняясь строжайшей архитектонике, как бы заложенной в них самой природой. Итак: сознательная и последовательная, но широко понимаемая реалистичность лепки и архитектоничность построения, понимание скульптуры как пластической архитектуры (скорее в матвеевском, чем в бурделенском смысле), но архитектуры особой, которую можно было бы назвать биоархитектурой.
Скульптурная форма работ М. Грицюка, как и работ 10. Синькевича, является прямым переводом идей и чувств на язык скульптурной пластики. «Прямым» до такой степени, что он начинает вроде бы игнорировать саму субстанцию скульптуры – ее материал, сводя его к тому физическому минимуму, при котором за ним сохраняются лишь две функции, связующие — структурная и пластико-стилевая. А третья — воплощение объемно-анатомических отношений натуры — как бы растворяется в первых двух, живет лишь в точности структурных связей, поставленных в определенное соответствие со структурными связями натуры.
Что касается монументальных работ скульптора, то прежде всего здесь следует назвать памятник Т. Г. Шевченко в Москве. Другой характерный пример — памятник Советскому воину в городе Хмельницком. Из монументально-декоративных работ назовем здесь статую «Недра» (1980) у здания Южгипронефтегазпроект и рельеф «Лыбедь» (1971) на торце гостиницы того же названия в Киеве.
В первых трех отчетливо выражен мотив преодоления — очень характерный для обоих мастеров. Во всех четырех – мотив взлёта. Шевченко шагает, упрямо наклонив голову, навстречу нашему времени, сквозь ненастный ветер своей эпохи, и длинный по моде тех лет— плащ делает его фигуру летящей, бьющаяся на ветру пелерина еще больше усиливает это впечатление, «И сколь живой, мощной, монументальной, исполненной величия и красоты предстала эта фигура над Москвой рекою». Даже в декоративной «Лыбеди» есть та же патетическая «элевация» — аллегорический образ реки облаком растет тянется к небу.
Особенно органично эти качества слиты в памятнике Советскому воину. Формой своей он напоминает крыло. Солдат падает, сраженный пулей, но динамика компо¬зиции такова, что зритель, начав ее обходить, вдруг замечает, что движение изменило направление: падение сменяется взлетом боец как бы взмывает в бессмертие со стягом в руках.
Тот же, но преображенный иным смыслом прием использован авторами в «Недрах». На высокой гранитной призме бронзовая фигура в длинном платье-хитоне. В левой руке она держит нефтяную вышку, в правой огонь. Фигура может показаться неуклюжей, поза ее — крайне неудобной: локоть левой руки опирается на пустоту, над пустотой зависло туловище. Взгляд зрителя невольно стремится проникнуть в суть кажущейся дисгармонии. Фигура тяжела, но она не надает, скорее летит, медленно и тяжело, потому что весома вышка в ее руке, потому что велика живая, пульсирующая масса упругого тела, а «держит» ее в воздухе лишь одухотворенность изящной головы на длинной изогнутой шее да огонь и другой руке. Перед нами мифологический образ Геи, олицетворение богатств и сил Земли, которые, достаются человечеству ценою тяжких усилий и жертв, тяжко ранят и саму Землю. Пластика и символика скульптуры вполне конкретны. По-особому трактованы складки хитона на этой сегодняшней Гее-Земле: их можно прочесть и как чертеж горизонтальных уровней на мелкомасштабной карте, и как складки земных пород, несущих нефть. Но одновременно это и пластический прием: направление складок, их волнообразный ритм «несет» скульптуру.
Пластика лирических портретов М. Грицюка отличается большой мягкостью и интимностью. Они несут в себе реминисценции искусства иных эпох, иных «пластических миров». «Женская голова», например, напоминает русскую народную деревянную резьбу.
В других есть нечто от поздней готики или от раннего итальянского Возрождения.
В «Оле» (1976), «Наташе» (1971) сквозит пластическая «мелодия», навеянная Донателло. Утонченная духовность, тень едва ощутимой душевной усталости угадываются в плавных переходах формы.
О таких работах Синькевич пишет: «Пластика их спокойна и величава. В этих вещах он как бы себя сознательно осаживал, сдерживал, чтобы не потерять чувства меры в работе над теми, другими — рваными, резаными, порывисто стремительными, как бы лишенными массы. Но и в «ренессансных» вещах, если присмотреться, не было безоблачной гармонии Благополучная реалистическая поверхность скрывает внутреннее биение страстей. Даже загнанный внутрь, трагизм обретал силу, которая ощущалась зрителем. Скульптура получалась как бы многослойная, неоднозначная. Вот изображена красивая девушка, поза и выражение спокойные, гармония разлита по всему скульптурному объему. Но ты всматриваешься и постепенно начинаешь ощущать, что все далеко не так благополучно, как сначала показалось. В безмятежности лица начинает проглядывать тревога, мелодия одиночества. «Черта с два,— говорил Миша, — это не ее заслуга, она совсем не такая. Это я ее такой сделал… Я себя лепил».
В «Чилийской Мадонне» реминисценция стала прямой «цитатой»: в руках у истерзанной богоматери — осколок лица другой Мадонны, из рельефа Верроккио. Удиви¬тельно красноречива перекличка этих двух Мадонн — почти пять веков прошло, но те же боль и тревога на материнском лице — воистину бессмертна тревога Матери за судьбу своего маленького сына — боль художника и тревога его за судьбы всех детей Земли.
Впрочем, «Чилийская Мадонна» относится уже к иному «слою» творчества Грицюка. Большинство работ здесь — портреты. В отличие от лирических портретов, все они активно композиционны, откровенно драматичны, даже трагичны. В каждом из них ощущается огромная, вынесенная вовне напряженность духовной жизни и в то же время — суровая ее замкнутость особого рода: когда просто невозможно себе позво¬лить роскошь легкого и щедрого личного общения с внешним миром, потому что неодолима потребность полностью и до конца отдавать этому миру дело своей жизни, свой разум, свое искусство.
В образах этих угадывается сама суть душевного состояния автора: прежде всего это ему самому нужно было еще так много сказать людям, а времени, он это чувствовал, оставалось мало. Лица на этих портретах суровы, иногда даже угрюмы.
Но пластика большинства их такова, что при кажущейся «закрытости» они как бы внутренне раскрыты, распахнуты настежь. Окружающее пространство свободно переливается в них, они пронизаны им насквозь, неотделимы от него.
Автор «дематериализует» эти скульптурные образы, как мы уже говорили, до той почти уже недозволенной грани, когда они сливаются со своим «силовым полем», образуя невиданный сплав воздуха и металла. Из этого «сплава» вылеплены волевая сосредоточенность Мравинского, погруженность в царство звуков Веделя, Стравинского, Кабалевского, Рахманинова, независимое одиночество Пастернака. Ю. Синькевич тонко заметил, что у Грицюка пластика захватывающая, всасывающая пространство. Этому впечатлению содействуют «контрформы» — контррельефные углубления, провалы, прорывы формы. Работы скульптора как бы узурпируют пространство». И дальше о «Казальсе»: «Эта пустота внутри виолончели, внутри скульптуры явно и властно втягивает в себя, в этом есть даже что-то жуткое».
О «Пастернаке»: «У Пастернака» отсутствуют глаза… И эти пустые глазницы опять же притягивают, втягивают в себя. Смотришь и как бы все время погружаешься в глубину глазниц. В «Достоевском» это решено по-другому, в «Мравинском» — еще по-другому». «Дематериализация» — не штамп, не манера, механически налагаемые на образ. До предела «сокращена», например, скульптурная плоть Достоевского, но тут это отнюдь не означает слияния с пространством. Скорее это образ души, сжатой невыносимым, вселенским страданием и мужественно противостоящей ему. Под этим внешним давлением образ как бы уплотнился — как будто скульптуру отлили из чудовищно тяжелой материи протонной звезды…
Не менее «плотен» и «Пикассо», и тут скульптурная форма отъединена от «силового поля», но это совсем иная плотность, иная отъединенность. Похоже, не только тело — сама душа художника состоит из живой и полнокровной плоти, разрываемой собственным внутренним давлением, бешеной одержимостью творчества.
Все эти портреты вызывают еще одну образную ассоциацию, на которую мы уже указывали: нервно-узловатая, бугристая, напоминающая кору, фактура поверхности вскрытых, прорванных скульптурных объемов делает портреты похожими на деревья .
Открывая себя всем ветрам современности, уходя невидимыми корнями в ее сокровенную глубь, они — писатели, музыканты, композиторы, художники — не только порождения эпохи, но и ее творцы, и эта их слитность с временем прекрасно угадана в портретах скульптора М. Грицюка — угадана одновременно и содержательно и пластически.
При всей разноречивости творчества М. Грицюка, в совокупности своей оно дает сложный, но единый образ художника. Присущий многим работам пафос страдания, бели, тревожно-суровая напряженность души очень далеки от бессильной рефлексии и порождают в душе зрителя отнюдь не ощущение бессилия и безнадежности, а твердое чувство, сознание бесконечной серьезности, вселенской значительности челове-ческого бытия и — великой ответственности творца, который ценой отказа от многих радостей жизни, от счастья человеческого общения приобретает право на общение более высокого порядка, на радости духа, несравнимые ни с какими другими радостями; стремится за краткий срок своего земного существования отдать людям все богатство души.
Целостность творчества М. Грицюка — не только и не просто в «пафосе страдания», а в обостренном сочувствии к человеческому страданию, в сострадании, то есть в спо¬собности художника страдать вместе со своей моделью. Воплощенное им страдание всегда исполнено большого социального смысла.
Именно поэтому ему никак не противоречит чувство радости: убедительно доказывает это статуя «Победы», сохранившаяся, к сожалению, лишь на фотографии. Через нечеловеческие муки прорвалась летящая изможденная девушка с лавровой ветвью в руке — образ нашей Победы. И эта выстраданная радость убедительнее любого шумного ликования. Это ли не блоковское: «Радость, о радость-страданье, боль неизведанных ран»?!
Такую боль способен был испытывать М. Грицюк. Такое страданье, такая боль никогда не бывает бесплодной: либо таит в себе яростный взрыв протеста, как в «Чилийской Мадонне», «Цветке Чили», либо готова разрешиться творческим взрывом — таковы созданные скульптором образы творцов.
Так же — высокими творческими свершениями — разрешалось оно и у самого М. Грицюка.

Фогель З., Михаил Грицюк // Советская скульптура/Л.Доронина, М.,1984 С.134-147