Обзор всесоюзной выставки скульптуры 1988

Динамика развития

Первая всесоюзная выставка современной скульптуры, проходившая в Москве в 1988 году ошеломляет обилием материала, разнообразием творческих индивидуальностей. Удивительно, как много хорошего было было сделано только за одно десятилетие – 80-е. в экспозиции представлены произведения, выявляющие направления поисков художников, определяющие характер той среды, которую должна формировать скульптура, то есть среды, окружающей человека повседневно. Главное, что привлекло внимание – это разнообразие стилистики, самостоятельность мышления, богатство выразительных средств. Область экспозиции довольно точно отражала характер развития скульптуры десятилетия, доказала, что скульптура стала динамичной. Даже когда мы имеем дело со статичной композицией полагается, что она – составная часть окружающего пространства, имеющего временные параметры. Отсюда метафоричность, тяготение к философскому обобщению образа, который не прочитывается сразу, а воспринимается ассоциативно. Не во всех работах отмеченное качество, выявлено со всей очевидностью, однако, безусловно, это — одно из важнейших направлений поиска. И если раньше его можно было наблюдать лишь в станковой скульптуре, то сейчас оно все более проникает и в монументальную.

Профессиональный уровень скульптуры всех республик необычайно возрос. Мастера каждой из них владеют всем арсеналом художественно-выразительных средств, и го­ворить о приоритете той или иной школы не приходится. С этой точки зрения мы имеем дело с некой общностью, где традиции народного искусства обогащают современное творчество и вливаются в единый поток многонациональ­ной художественной культуры.

Хочется подчеркнуть, что в связи с данной выставкой раз­говор о развитии национальных школ в современной пла­стике становится особенно актуальным. Действительно, даже не будучи специалистом, легко отличить, например, скульптуру Киргизии от скульптуры Латвии. Однако раз­личия эти — скорее индивидуального порядка. Они в ос­воении пластических закономерностей формы при общем для большинства мастеров мироощущении. Пожалуй, здесь больше сходства, чем различий. Можно сказать, что в экспозиции отчетливее проявилось то, что художников разных республик объединяет, нежели то, что их разде­ляет.

Вместе с тем общая проблема — выражение национальных традиций — существует. Однако суть ее не в том, на­сколько тот или иной художник следует ей в формальной, визуально-пластической трактовке сюжетов, сколько в восприятии человека, его жизни, видении и ощущении природы. И напротив, когда скульптор начинает форсировать национальную экзотичность, полагая, что это и есть проявление национальных традиций, мы сталкиваемся с примерами, не имеющими ни исторического, ни индивиду­ально-художественного основания. Индивидуальный поиск ко многому обязывает. Язык, на котором говорит скульптор, непосредственно связан с тем, о чем он хочет сказать, если ему есть что сказать.

Любая попытка систематизировать столь разнообразный материал, какой представляет нам выставка скульптуры,условна. Тем не менее хотелось бы обратить внимание еще на одно явление, поскольку в нем проявилась харак­терная черта скульптуры последних лет. Что бросается в глаза при первом знакомстве с экспозицией? Как ни странно-удивительная «сценичность» скульптурных ком­позиций. Это своего рода театр, в котором разыгрываются то драма, то своеобразный балет, то сатирический спек­такль. Композиции построены по законам сценической мизансцены, жесты и действия — подчеркнуто гипертрофиро­ваны. Пространство, в котором живет скульптура, обре­тает вдруг новые параметры. Оно обусловлено теперь не столько самой пластикой, не столько зоной зрительского восприятия, сколько иными координатами, более всего напоминающими коробку сцены. Но самое в этом отноше­нии наглядное — психологическая мотивировка поведения действующих лиц в пределах скульптурных композиций. Они все время апеллируют к зрителю, действие разво­рачивается не внутри их границ, а вовне, обращено как бы к зрительному залу. Здесь полная аналогия с театром — даже самая камерная, интимная сцена предполагает сто­роннего наблюдателя. А многочисленные фронтально стоящие скульптурные группы? Это тоже своеобразная реминисценция театрального финала.

Не случайно в экспозиции так много портретов актеров. Что такое, например, работа Д.Митлянского? Это — осо­бого рода театр. А композиции И. Бродского? Тоже театр. Да и многие портреты выглядят, как сценические маски. Я не хочу утверждать, что мое наблюдение абсолютно верно, но что такое явление существует — очевидно. Оно своеобразно, и его следовало бы проанализировать, по­скольку в нем с наибольшей остротой выражаются психо­логические мотивировки того образного мира, который предстает в современной пластике. Для того чтобы их выявить и подчеркнуть образную идею, художники откро­венно театрализуют действие. Любопытно, что даже ма­териалы, предпочитаемые скульпторами сегодня, соот­носятся с теми, которые использовались в сценографии несколько лет назад для создания необходимого эмоцио­нального эффекта.

Игра в театральность, «игра в бисер» иногда имеет нега­тивный момент: нередко художник забывает о конечной цели творчества. Создается впечатление, что все дела­ется для того, чтобы расставить персонажи на сцене. А то, каким будет пластический образ в целом — чем, собст­венно, и ценно произведение скульптуры, — отступает на второй план. Отсюда встречающееся иногда безразличие к особенностям материала, в которых бронза или медь, ре­флексирующие и дающие своеобразный цветовой эффект, вдруг изменяются и становятся похожими на шамот, а шамот — на губку; подчас полихромия разрушает пласти­ческое единство произведения.

И все же в целом очевидно: идет сложный, иногда проти­воречивый, но чрезвычайно интересный процесс поисков новых изобразительных средств, новых путей в искусстве пластики, плоды которого мы, вероятно, увидим в бли­жайшие годы. ..

Когда несколько лет назад мы заговорили о синтезе, а по­том о более высоком уровне синтеза — об участии всех видов искусства в формировании среды, — то оказалось, что в центре проблем всегда оказывалась скульптура: она являлась доминантой любой среды, хотя, на первый взгляд, характер этой среды должна определять архитектура. Памятники и садово-парковые произведе­ния вносят необходимые пластические акценты в про­странство города, станковая — формирует интерьеры зда­ний. А в целом именно они во многом определяют ху­дожественное, эстетически насыщенное, окружение человека.

Это рождает и главную проблему, под углом которой сле­дует рассматривать нынешний этап развития современ­ной пластики. Я думаю, что роль скульптуры с ее пред­метно-конкретной образной полифонией поистине огром­на. К сожалению, мы не располагаем точными научными данными, чтобы проанализировать и оценить социальный эффект ее воздействия. Но вполне очевидно: памятник в городе или селе формирует не только новую среду, но главным образом создает особый нравственный климат.

Так, площадь в г. Фрунзе, где поставлен памятник Т.Садыкова, стал центром, куда приходят и для торжествен­ных встреч и для отдыха.

Памятники, созданные в последние годы, показывают, что образная система, которая традиционно использова­лась в монументальной пластике, обретает новую трак­товку. И все чаще за счет того, что главная ее идея вы­ражается не столько самой пластикой, сколько целым комплексом средств, в котором пространство в той же мере является образным элементом, в какой им является сама форма. Пример тому-памятник И. Крылову в Москве (скульпторы А.Древин, Д. Митлянский, архитектор А. Чалтыкьян), где динамика образа достигается в основном композиционно-пространственным решением ансамбля, соотношением его пластических и архитектурных компо­нентов.

«Творчество», 1983, №10

Источник: Бабурина Н.М., Шевелева В.Т. Современная советская скульптура/ Альбом, 1989 279 с. С 169-195